Глава 36

Если бы у меня не было прежде опыта с Алево с пребыванием в некоем пространстве нигде, в котором тебя могут трогать вполне себе ощутимо чужие эмоции, то я наверняка запаниковала бы или взбесилась, оказавшись в плотной до удушья туманной пелене. Благо меня там быстренько «обследовали» и эдак отстранили за ненадобностью, типа «эту уже видел». А все внимание паскудного божества сосредоточилось на… доноре породившего меня биологического материала. Видеть я его не могла, но откуда‑то знала, что с ним происходит. Как вокруг него вращается, липнет все плотнее, чуть ли не облизывая, внимание Бели, и окраска, если можно так сказать, этого внимания стремительно становится равно насыщенными по интенсивности ликованием и гневом. Мой собственный гнев не утих, все так же кипел внутри, просто орать и возмущаться дальше там, где даже как‑будто не дышишь – странно. Закончив с, как понимаю, точным установлением расовой принадлежности туата, облачное божество нас куда‑то поволокло. Так казалось, по крайней мере, и вот это меня уже возмутило. Выразить вслух свои чувства не смогла – рот словно зажала чужая тяжелая ладонь, только мысленно. Передвигались недолго, из туманного транспорта нас выплюнуло в какое‑то большое сумрачное помещение. Быстро осмотревшись, я опознала храмовый зал с барельефами, очень похожий на тот, который мы посещали с Эдной, но без каких‑либо следов разрушений. Да и запаха тамошнего от дымивших курительниц не было, потому что они сами отсутствовали, и ноги утопали в слое пыли по щиколотку. Для полной картины запустения не хватало только тонн паутины и проросших сквозь потолок и стены корней растений. – Какого черта происходит? – спросила я, почувствовав, что невидимая затыкающая ладонь исчезла. – Отец одарил нас своим вниманием, – чуть хрипловато ответил туат, оскалившись во все зубы, и пошел вдоль стены, касаясь каменных изображений кончиками пальцев и бормоча что‑то. – Всех в Тахейн Глиффе он в покое хоть оставил? – Вряд ли ему сейчас до остальных фейри. – А я его внимания что ли просила? Где мы вообще? – Ты и не могла бы просить, тебя же Отец вряд ли стал бы слушать. Мы в храме Канаиллы – в нашей столице, – рассеянно ответил проклятый и снова забормотал. – Столько лет… почти вечность… – А как далеко это от Тахейн Глиффа? – задала я единственный реально важный для меня вопрос. – Не имею понятия, дочь моя. Когда я покинул мир Старших его еще не существовало. – Эй! Не смей звать меня так! – возмутилась, крутя головой и осматриваясь. – У тебя нет на это права! – Какие права нужны для констатации беспорного факта? Ты – плод моей связи с твоей матерью, имени которой я, к своему стыду, не помню, потому что наше время вместе было очень кратким. – Да плевать мне на ваши с ней личные подробности! – огрызнулась я. – Как мне вернуться обратно? – Пока на то не будет позволения Отца – никак. – В смысле? – Если Беленус взял нас сюда, значит, мы ему нужны. – А мне он нужен? Я хочу обратно, в Тахейн Глифф для начала, а там посмотрим. – На самом деле ты испытываешь желание вернуться к своему нынешнему любовнику, ведь он отправлялся раздобывать у меня любой ценой рецепт зелья из чужой искры. Но поверь, тебе куда как выгоднее остаться здесь и обратить благоговейный взгляд на Отца. Ведь он способен одарить тебя собственной искрой. Через меня, само собой. – До сих пор я была свидетельницей того, как эти ваши божества одаривают всех вокруг исключительно проблемами и страданиями. И… погоди… Ты сказал, что Алево собирался делать для меня то самое жуткое зелье, для которого Аревик держала в клетках фейри и девчонок? Сам факт, что кто‑то платил бы своей жизнью за продолжение моей – ужасал. Но то, что мой асраи был готов идти на это… ради меня… Божечки, я долбанутая на всю голову баба, раз у меня горло перехватывает отнюдь не от праведного гнева и даже отвращения. Мужик готов убивать ради тебя, разве нормально, что хочется плакать от восхищения им? – Аревик… – произнес имя гадины с явной грустью туат. – Она еще жива? – Понятия не имею. – Эта моя дочь была очень дорога мне. – Ага, что не помешало тебе бросить их с матерью. – Чувства, даже очень сильные, угасают, ты еще познаешь это, если получишь шанс прожить долго. А о выживании этой дочери у меня не было причин беспокоиться – я дал ей все нужные знания для этого. – Главное, что ты ей действительно дал – это свое поганое наследие, которое превратило ее в монстра. Ладно, плевать. Как отсюда выйти хотя бы? Не сидеть же в этих залежах пыли, любуясь картинками и помирая от голода и жажды? – Мы безоружны и подниматься из храма опасно. Неизвестно, что за твари заселили нашу давно опустевшую столицу. – То есть, с твоей подачи я оказалась в какой‑то западне, где должна сидеть и ждать когда Бели определится с тем, на кой мы ему нужны? – Ты хоть понимаешь, насколько это бесценно – оказаться одним из двух объектов внимания самого Отца? – Я понимаю, что сейчас где‑то там, далеко, есть мужчина, быть объектом внимания которого, единственным, заметь, в миллион раз бесценнее для меня! – Ты наполовину туат, дочь моя, и у твоих ног еще окажутся сотни других мужчин, взирающих с тем же обожанием и готовые на все, как и он. И однажды ты даже не вспомнишь его лица или имени. Все, что нужно – заполучить свою искру и занять подобающее место, что наверняка будет отведено нам Отцом, в силу того, что других представителей расы первых его детей здесь нет. – Слушай ты… как там тебя… – Арнистон, второй сын правившей когда‑то чет… – Да класть мне! – оборвала я проклятого. – Я – наполовину, большую так‑то, человек! А мы, люди, крайне ценим возможность свободы выбора своего места в жизни. А еще мы ценим любовь, когда ее наконец обретаем. Ценим, а не относимся к этому, как к проходняку какому‑то, даже если не обольщаемся, что это раз и на веки вечные. Мы любим того, кто делает счастливым здесь и сейчас, а не присваиваем ему порядковый номер в коллекции! – В тебе говорит молодость, – усмехнулся туат, беся меня все больше. – Не горячись, дочь моя, время нас примирит однажды. – Да иди ты! – рыкнула я и пошла вдоль стен по кругу, чтобы не видеть его. Вот что за скот, а? Хоть бы разок «прости» сказал. В детстве как же я сильно об этом мечтала. Что появится на пороге детдома, станет извиняться, мол, не знал где я и что со мной. Что жить к себе заберет и обязательно олигархом каким‑нибудь окажется или принцем. Ага, мы же все бестолочи детдомовские представляли себя потерянными детьми богатеев или царских особ. А че, мечтать, так не мелочась! Из грязи в князи! И вот она действительность, я – реально дочь гребаного принца туатов, и что‑то ликования в себе не улавливаю. Туат принялся опять бродить и всматриваться в барельефы, не пытаясь снова заговаривать со мной. Я же шагала в одну сторону и едва завидев его, разворачивалась и топала обратно. Так прошло около часа, и никакого намека на ступени, как в храме Тахейн Глиффа, или на какой‑нибудь выход заметить так и не удалось. Откуда‑то сверху уже знакомо громыхнулоя, и по глазам резануло ослепительным светом, вынуждая их зажмурить, а на грудь как валун навалился, мешая вдохнуть. – Мать пришла к Отцу, – сдавленно прохрипел неподалеку снова невидимый проклятый, но я уже и сама догадалась. Новый грохот и всполох, и воздух прямо‑таки загустел от гнева. Так, пошли божественные разборки, видимо, и не факт, что я в них уцелею. Алево, я люблю тебя. Так сильно, что слов сказать о таком не знаю. – А ты понимаешь о чем они… грохочут там? – выдавила еле‑еле, борясь и с затрудненным дыханием, и с гордостью. – Да, – сухо ответил неотрывно смотрящий вверх туат. – И о чем же? – Отец в ярости от того, что Мать Всего скрывала от него существование одного выжившего из их первых детей и его потомства, упиваясь продолжением его страданий и скорби. Она же напоминает ему сколько обид нанес за эти века он ей и ее творениям, скольких обрек на смерть или извратил, делая само дальнейшее существование страданием. – Учитывая анамнез и эпичность гордыни каждого – это у них надолго, – пробормотала, сползая спиной по стене и ощущая, как стремительным приливом накатывается приступ. Вот ведь паскудство, а! Я же могу просто отдать тут концы, пока сраные божественные скандалисты лаются между собой, меряясь кто больше кому нагадил. Помру и не успею увидеть моего бесстыжего прекрасного фейри. Не окажусь хоть на прощание в его руках, не вдохну запах его кожи, не услышу того самого пошло‑восхищенного хриплого шепота и дыхания взахлеб. – Да чтоб вы пропадом пропали, эгоисты долбаные! – собрав все силы заорала, моргая от наваливающейся темноты, разбавленной радужными всполохами оттенков боли. – Остановись, дочь моя! – грозно потребовал принц, но меня уже понесло. – Да неужели так сложно хоть раз спокойно выслушать друг друга! Или поубивать уже к хренам! Разберитесь между собой, не причиняя страдания всему вокруг! За что?! Бей виноватого или прости! Хотите быть вместе – станьте уже, блин, взрослыми, засуньте в зад гордыню и будьте! Не хотите – свалите к чертовой матери в разные концы Вселенной и не встречайтесь никогда, вы ведь сраные Боги! – и, ловя уже ускользающее сознание, выдохнула обессиленно. – Я хочу к Алево. Пожалуйста, сделайте хоть что‑то хорошее, проклятые вы токсики. Умо‑о‑оля‑а‑а‑ю! – Молю услышать! – прилетел как будто эхом тихий голос проклятого. Волна боли погребла под собой, отрезая от сознания или правда вокруг воцарилась полная тишина – не знаю, но длилась она недолго. Темнота вдруг взорвалась во мне и вокруг меня, распылив, чудилось, на молекулы, завертела, перемешивая это, бывшее мной, пронзая равно сильными импульсами ослепительного света и густейших туманных сумерек, а потом шваркнула о нечто твердое, вынуждая опять обрести физическую форму. Рядом кто‑то хрипел и стонал, а может это я была. – Дерзость будет наказана испытанием! – прогремело вокруг, и я смогла открыть глаза, больше не страдая и внезапно обнаруживая себя опять в том самом странном месте с сотнями окон‑экранов, в которых отражались прежде похождения Алево, и откуда и начался мой путь в мир Старших.