Глава 26

Сбежала, значит, жемчужинка моя? Ну-ну, побегай пока, движение — оно жизнь, говорят. Причем в твоем случае это очень верно, учитывая, что сумей я тебя протащить сквозь Завесу — и уже наверняка бы стоял над остывающим телом, если и от него что-нибудь осталось бы. От осознания этого в животе свело, как будто наелся какой-то дряни, чего со мной сроду не бывало, а позвоночник стал напоминать ледяной столб.

Итак, меня угораздило возжелать себе в длительную собственность не абы кого, а дочь уцелевшего представителя проклятой расы. Ну, тогда ясно, чего так, выражаясь людским сленгом, «клинануло». Я ведь любитель всяких редкостей и необычностей, а тут уж эксклюзив высшей пробы. Нет, была, конечно, и Аревик, но, видно, редкость редкости рознь. Вот так и выясняешь о себе, что не настолько уж и всеяден, если уж не сказать, что вообще переборчив. Внезапно.

Никакое всматривание в стремительно дурнеющее лицо магической преступницы не выявляло для меня ни единой черты, привлекшей так в ка-хог. Тоже очень светлые волосы, ресницы, брови, но у моей красавицы — свежий искрящийся снег, а у этой — банальная выгоревшая солома. Такая же белая кожа, но если у Снежки она казалась гладким перламутром, то у этой отдавала оттенком брюха дохлой жабы. Утонченные линии подбородка, скул, губ, прямой аристократичный нос, изящные изгибы тела… но это частности, а общего сходства никакого. У моей жемчужины эти частности складывались в образ, от созерцания которого поджимались мои яйца в необходимости излиться, а член начинал дымить, и я готов облизывать ее взглядом, и не только, сколько угодно, а у Аревик… ну просто лицо, фигура. Если у них и был один отец-туат, то внешность каждая, похоже, в большем взяла от матери. К тому же Аревик, оставшись без своего зелья, начала стареть прямо на глазах, и вместо того чтобы пялиться, выискивая сходство, — терять драгоценное время, нужно было выжимать из нее необходимое. Если и дальше пойдет таким темпом, то любительница хлебнуть крови с чужой искрой угаснет через несколько дней, а я останусь без информации.

Несколько часов я убил на сбор по кускам раздолбанного мною прежде сознания Аревик, а все потому, что то и дело отвлекался, просчитывая способы выследить или выманить Снежку с ее подельником, а потом как-то так хитро извернуться, чтобы и приказа Дану не нарушить, и в то же время не убивать или не отдавать Богине. Нет, я уважаю божественную волю, но своя-то похоть ближе к телу, и поэтому сначала мне, а потом уже… как пойдет.

Едва придя в себя, Аревик начала скулеж, попеременно прося меня то дать ей хлебнуть ее зелья, то доставить удовольствие, предвкушение которого было последним, что она запомнила до превращения в растение. Она почти игнорировала мои вопросы об отце, ныла и не могла удержать внимание, отчего Хоуг недовольно бормотал за моей спиной, предлагая уже перейти к физическим пыткам. Как будто это могло помочь, после того, как основательно я поработал с ее разумом. Ну что поделать, во время возни с этой маньячкой в моей голове роились мысли о том, что прямо в этот момент я мог уже проводить время куда приятнее.

Собрав, как пазл, все сведения о некоем Алексее Морозове (так последний раз, лет сорок назад, звали бродячего туата), я отправил нетерпеливого сородича к нашим штатным хакерам, с которыми мы сотрудничали еще со времен поисков Эдны. Это прежде для поисков некоего долгоживущего и меняющего личности существа потребовались бы долгие разъезды и опросы, с некоторых пор все намного проще в мире Младших, если знаешь, к кому обратиться. Дело в том, что мы, фейри, обладаем хорошо выраженным территориальным инстинктом, что с возрастом все сильнее, тяготеем к оседлости и стяжательству роскоши и дорогой недвижимости. А значит, это можно отследить. Кто-то должен был стать приемником всего имущества якобы Алексея Морозова, когда тому, исходя из человеческого цикла жизни, следовало постареть или даже почить с миром. Естественно, он мог выбрать жизнь хиппи-путешественника, равнодушного к материальным благам и роскошному уюту, но тогда ему бы следовало перестать быть фейри. Натуру столь старого создания не переменить, так что следы должны быть. Сам я задержался, желая вытрясти еще кое-что из пленницы, но уже чисто личное.

— Как ты вышла на тех ребят, что похитили меня для тебя?

— Я хочу кончить! Сейчас же! — заканючила садистка, но когда не получила желаемого оскалилась: — В таком случае — я не помню! Дай мне хоть что-то, иномирский мерзавец, или не получишь больше ничего!

— Я ведь могу продержать тебя в состоянии на грани вечность, и это нисколько не будет напоминать порог наслаждения, — «ласково» пригрозил я.

— Но черта с два ты сам сможешь вечность дожидаться новой встречи с моей сестренкой! — в бессильной ярости выплюнула Аревик. — Мне ли не знать, что запавшим на туатов и их потомков нет спасения! Моя мама, считай, умерла в тот день, когда поняла, что отец ушел насовсем! И хоть представляешь, скольких любовников я отправила на тот свет, дав узнать, что это такое — быть со мной, а потом отняв это навсегда.

— А еще ты внушала окружающим, что ты чертова богиня, торгующая волшебным эликсиром вечной красоты и бессмертия, — нарочито насмешливо отбил я, но у самого отчего-то взмокла задница. — Меня другое занимает: ты в тот момент, когда травила и запирала девушку со мной, уже понимала, что она твоя единокровная сестра?

— Как будто я могла не узнать почти точную копию лица моего папаши! Да и я много лет следила за ним издалека. Но тебе не об этом нужно подумать, грязный фейри. Мой отец любил и любит размножаться, все эти недолговечные игры в семью — средство на время рассеять его одиночество, как он выражался. Но он не особенно стремился оставаться рядом со своими потомками. А знаешь почему? Потому что мы все, абсолютно все рождались с изъянами. Мальчики… те и вовсе умирали в утробе или в первый год жизни, а вот девочкам везло больше. Но никто, кроме меня, не пережил своего тридцатилетия. Я жива лишь потому, что он меня выделил и поведал о той магии, что поддерживала и его все эти годы. Я была его особенной девочкой, и я очень особенная для тебя. Ведь если ты дашь мне умереть, то и эта белобрысая кукла, интерес к которой так старательно прячешь, сдохнет. Только я знаю способ поддержать в ней жизнь достаточно долго.

— Интерес я испытываю к любой сколько-нибудь привлекательной женской особи, вне зависимости от происхождения, а их более чем достаточно в двух мирах. Не на то ты пытаешься ставить, дорогуша. Но можешь попробовать еще раз.

Выходит, мне совсем не показалось, что моя ка-хог больна. И сколько ей лет? На вид около двадцати пяти. Если слова Аревик о смертности потомков туата правда, то сколько ей осталось? И насколько мучительным окажется процесс ее угасания? Мне вообще зачем сейчас об этом думать?

— Ты не обманешь меня! Я это нутром чую! — Аревик задергалась в кандалах и явно хотела орать, но выходил лишь хрип. — Думаешь, парочки в моих клетках были подобраны просто так? Я занималась этим десятилетия, тупица! Она та, ради кого ты отдавал бы мне каждую каплю своей искры!

— Ну теперь-то мы этого не узнаем, верно? — ухмыльнулся я.

— Пожалуйста, умоляю, всего несколько глотков! — завыла она, начав раскачиваться. — Ты не представляешь насколько это больно — обходиться без зелья.

— Я бы произнес тут пространную речь о воздаянии за грехи, но жаль своего времени и скучно. Поэтому скажу только: ты заслужила всю эту боль, а сочувствия у фейри искать бессмысленно. За сим покидаю тебя. Дела.

Что же, моя вожделенная белоснежность, я иду за тобой, и когда найду, мы начнем в первую очередь с серьезных разговоров… ну или во вторую.