Глава 28

Прорабатывая и подготавливая ловушку для моей ка-хог, я буквально упивался предвкушением момента ее поимки, теперь уже без возможности побега, и то и дело ухмылялся зловеще. Уверен, что так, но недоумок Хоуг испортил мне все злорадное веселье, спросив, что это за глупая рассеянная улыбка постоянно на моем лице. Идиот, не умеющий читать чужие эмоции от слова вообще! Я не бываю рассеян и в принципе не могу улыбаться глупо. Мои мимические мышцы под это абсолютно точно «не заточены», выражаясь в эксцентричной манере моей жемчужины.

Но вот на том, что начал натуральным образом скалиться, стоило уловить тонкий аромат Снежки, проникший в мое укрытие, пока она сама еще оставалась невидима, я себя поймал. Никогда мне не приходилось прилагать столько усилий просто для того, чтобы сохранить несколько секунд неподвижности ради большего эффекта в момент, когда она сама на меня наткнется. Жгучее нетерпение едва не подбрасывало на месте, и аж мышцы подергивались.

Я уже наплевал на попытки самоанализа, что могли объяснить мою неимоверную тягу к этой конкретной женщине, и, едва она появилась в поле зрения, отпустил себя, позволяя одержать верх потребности немедленно ее схватить, тискать, заполучить голой. В планах была, конечно, эффектная игра на ее нервах и показательные угрозы подельнику, дабы сломить любой намек на сопротивление и убедить быть покладистой паинькой. Да и элементарно поглумиться над этим ее дружком испытывал острое желание, ибо нечего было сбегать от меня к нему. Но прикоснувшись к ней и поймав стремительный и безоговорочный отклик, я осознал, что все может подождать. Вообще все, кроме молниеносно взъярившегося моего плотского голода по ней. С чего это я должен усмирять так давно дремавшую часть своей натуры ради какой-то несрочной болтовни?

Моя жемчужинка снова неторопливо лизнула мой член, издав протяжный стон, опуская при этом белоснежные ресницы, облизнула нижнюю губу, сглотнула несколько раз, явно демонстративно перекатывая вкус на языке, пробуждая мою нужду поглощать ее в ответ.

— Пробу сняла? — ухмыльнулся я и обхватил себя, передернув разок и добыв для нее новую каплю жидкого вожделения взамен той, что она слизала. — Готов стать твоим неиссякаемым источником изысканных угощений.

— Так уж и неиссякаемым? — фыркнула Снежка, обдав резким выдохом влажную головку, отчего я скрипнул зубами, сдерживая порыв втолкнуться в ее дерзкий рот без всякой деликатности и даже подобия цивилизованности. — Мне казалось, это в принципе невозможно.

Она оттолкнула мою руку, обхватила у основания сама, поцеловала вершину раз, еще и еще, размазывая скользкую влагу по губам, отчего они заблестели самым непристойным из существующих образом. Мышцы в моем паху жестко стали скручиваться, член принялся раскачиваться перед лицом жемчужинки, слегка шлепаясь о ее мокрые губы, а она вдруг плотоядно улыбнулась, сверкнув на меня из-под ресниц пожирающим разум взглядом своих дымно-сиреневых глаз, и я поймал себя на том, что рычу, как озверевшее от голода животное, требуя от нее более радикальных действий. В одно и то же мгновение ужаснулся взъярившемуся во мне бешенству примитивнейшей похоти и опьяненно приветствовал его, не в состоянии припомнить такую интенсивность собственных желаний.

Давным-давно я пресытился, испробовав практически все. Процесс выбора, преследования, обольщения утратил первоначальную остроту. Удовлетворение стало напоминать обычную сытость. Путь к нему — некую игру, где лишь ты придумываешь правила, меняешь их, коли вздумается, манипулируешь партнершей, изобретая удовольствие для нее и себя. Это почти как ходить на охоту, но не потому что хочешь добыть пищу, без которой жить нельзя, а просто развлечения для.

Но одно лишь чувственное обещание в глазах ка-хог, даже без нового касания вытащило на поверхность моего сознания нечто первобытное, необузданное, испытывающее настоящий, истинный, не продиктованный скукой голод, желающее жрать сулимое наслаждение алчно, грязно, захлебываясь.

Не отпуская контакта наших глаз, Снежка медленно, издевательски медленно начала насаживаться ртом на мой ствол, а я вонзил ногти в собственные бедра, удерживаясь от лютой необходимости схватить ее за волосы и заставить принять сразу и до конца. Ягодицы окаменели от напряжения, поясницу сводило от порыва толкаться вперед. Это просто проклятая мука, а не удовольствие! Но та мука, что я готов сносить сколько угодно… или нет.

Достигнув предела для себя, Снежка замерла, в уголках ее глаз сверкнули слезы, зрачки расширились, сносящая крышу горячая теснота ее горла завибрировала от долгого блаженного стона, и это стало пределом моей способности к обузданию того свирепо-животного, что перло из меня.

— Минет сейчас — смертельно опасная затея! — рявкнул я, рывком освобождаясь из ее рта, и это было чистейшей правдой. Остатков моих воспламенившихся мозгов хватило для того, чтобы понять: сорвусь и убью мою жемчужину к дварфовой матери, тупо удушу, потому что уже ни черта не соображаю и не управляю ничем.

Подхватив ее под мышки, развернулся и швырнул в кресло, забрасывая ноги себе на плечи. Ворвался под ее поощряющий вскрик и замолотил, бешено, бездумно, беленясь и проваливаясь в похотливый раж все быстрее и глубже от всхлипов, укусов, царапин и взбрыкиваний Снежки навстречу.

Она проорала мое имя во всю мощь своих легких, перекинула сотрясающую ее дрожь эйфории и на меня, и мой оргазм был подобен сносящей начисто лавине, опустошению и переполнению сразу, изнеможению, пусть краткому, но едва ли не на грани смерти. Грани, за которой наступает оживление такой интенсивности, что остановиться от желания достигать ее снова и снова будет нереально. Ничего похожего на обычную сытость. Ну что же, выходит, ты и правда застряла со мной, моя жемчужинка. А я в тебе.

— Слезь с меня, ты весишь целую тонну! — возмутилась Снежка, вяло толкая меня в плечо, тогда как я все еще мог только мычать и ловить отголоски тянущих сладостных содроганий.

Что-то я недорабатываю, если к женщине подо мной способность говорить и даже выражать недовольство моим идеальным, между прочим, весом возвращается раньше, чем ко мне.

Опершись на локти, я уставился в ее расслабленное разрумянившееся лицо в мелких капельках испарины и принялся медленно раскачивать бедрами, создавая скользкое трение, что заведет нас опять в считанные минуты.

— Кажется, что-то упоминалось о разговоре, и я настроена сейчас на него, — нахмурилась моя драгоценность и взбрыкнула, намекая все же свалить с нее. — Да и помыться не мешало бы. Ты о презервативах в принципе слышал? Удобная штука, между прочим. Никаких тебе случайных залетов, болячек и вот такого потопа между ног у дамы. Партнерши тебе будут дико благодарны за это.

Чуть не ляпнул, что партнерши мне обычно настолько благодарны, когда я с ними заканчиваю, что и говорить-то не могут, в отличии от нее, но вовремя прикусил язык.

— Беременность и болезни тебе со мной не грозят, в этом смысле я чудо какой удобный любовник, не говоря уже обо всех остальных неоспоримых достоинствах, — ухмыльнулся я, слизнул пот над ее верхней губой и неторопливо сполз, не сдерживая стона и кратко присосавшись к ее соску напоследок. — А насчет помыться — что предпочитаешь: душ, джакузи, бассейн?

— Учитывая, что до них еще нужно дойти, а для этого одеться, я бы и пачке салфеток была бы рада. — Моя добыча поднялась и издала досадливый вопль, когда мое семя обильно потекло по ее ногам. — Да ты, блин, верно шутишь? Офигеть просто можно.

— Я скучал, — оскалился довольно, испытывая неожиданное удовлетворения от вида собственной телесной жидкости, покрывающей все больше ее белоснежной кожи.

— Боюсь представить, что было бы, если бы с нашей последней встречи месяц прошел, — фыркнула она насмешливо. — Хотя знаю.

Ну, эту тему мы развивать не будем, решил я, стянув с себя рубашку и протерев ее, встав на колени. Месяц целибата — это вообще ни в какие ворота, и ни за что бы я не продержался, да и пытаться не стал. Собственно, зачем? Но говорить такую правду женщине, которую поимел только что, а главное, намерен иметь и дальше, чрезвычайно недальновидно. Одно дело, когда неглупая особь их пола и сама догадывается об очевидных вещах, а другое, когда слышит от мужчины.

— Скажи мне четко и не виляя, что собираешься делать со мной и Коксом? — не оттягивая, перешла девушка к серьезным вопросам.

— С ним я вообще ничего делать не собираюсь, а формат наших с тобой взаимодействий, думаю, вполне ясен.

— Это не ответ. Меня не устраивает. — Снежка попятилась от меня и подобрала свою одежду, говоря таким тоном, словно была уверена в своем праве что-то выбирать.

И я, конечно, предпочел бы мягко стелить и не обострять, борись потом с истерикой и обидой, но некоторые аспекты стоит прояснить раз и навсегда.

— У тебя теперь нет права голоса в том, как будет дальше развиваться твоя судьба, белоснежность моя. Все исключительно в моих руках и власти.

И замер, ожидая взрыва.

— Ну то, что ты властный самовлюбленный мудак с манией собственного великолепия, я и так поняла, усугублять не стоило, — спокойно констатировала она, судя по всему, не собираясь приходить в ярость и бросаться выцарапывать мне глаза. — И то, что тебе отчего-то приспичило захапать меня себе в качестве секс-игрушки, тоже. Мне нужны четкие гарантии, что мой друг будет жить и не в какой-нибудь там тюрьме, белого света не видя. Взамен обещаю быть образцовым девайсом для наших развлечений, пока это будет в моих силах.

Свои слова она сопроводила нарочито покорным склонением головы, впрочем, нисколько не скрывающим огня какой-то беспечной насмешливости в ее глазах. Так иногда смотрят обреченные на смертную казнь. За свою жизнь я много повидал приговоренных и да, далеко не все скулили и молили о милосердии, были и те, кто смотрел вот так. С отвагой, достоинством и безбашенной веселостью, готовностью встретить все как есть. У меня язык зачесался, сказать насколько же она великолепна сейчас, но с этим погожу.

— То есть об условиях своего сосуществования со мной ты речи не ведешь, а насчет своего подельника торговаться пытаешься? — Да что же она так за него держится? Раздражает нешуточно. И пусть эта их взаимная привязанность рисовалась мне весьма удобным рычагом воздействия на нее, если что, но все равно от какого-то иррационально мощного желания разрушить их связь ворочалось в душе. Раз она теперь моя собственность, то только ко мне пусть и привязывается.

Импульс недовольства был таким сильным, что не смог устоять от искушения припугнуть Снежку чуток.

— Что если за комфорт твоего напарника я потребую от тебя ублажать не только меня, но и моих приятелей? Что если мне по нраву постельные игрища пожестче? Ко всему готова?

Судя по тому, как заметался ее взгляд, будто ища пути для бегства и дернулось нежное горло, сглатывая, готова ка-хог не была. Впрочем, со страхом она моментально справилась, опять уставившись на меня прямо и с вызовом, а вот у меня отчего-то скрутило в кишках.

— Слушай, Алево, давай на чистоту. Я, конечно, осознаю, что тебе глубоко насрать на меня в принципе и весь твой интерес — трахать меня по-всякому, но ей-богу, ты чуть ошибся с выбором объекта. Ты же видел, как меня крючило там, в том странном подземелье у этой чокнутой бабы. И это станет повторяться чем дальше, тем чаще. Оно тебе надо на такое любоваться? Может, ну его на фиг, давай разбежимся и все? Если мы с Коксом не добудем в самое ближайшее время бабок на операцию мне, то долго я не протяну, и то, во что стану превращаться тебе вряд ли захочется увидеть рядом со своим членом. — И опять же, она не выпрашивала пощады, не давила на жалость, говорила как есть, а ты как хочешь, так и воспринимай.

Пожалуй, мне бы следовало как-то тактично подобрать слова или изобразить некое подобие участия на лице, но с чего бы самому себе портить момент окончательного триумфа театральными кривляниями.

— Жемчужинка моя, никакая операция тебе не поможет. Человеческая медицина не в состоянии спасти твою жизнь, ни за какие деньги. Единственный твой шанс выжить — это я.