Глава 30

Как я? А вот тут ты не угадала, перламутровая моя. Сравнение с ублюдком, подобным образом относящимся к собственному потомству, неожиданно так сильно вывело меня из себя, что даже похоть развеялась моментально.

— Во всем, что касается беспардонного удовлетворения любой моей прихоти и неразборчивости в средствах достижения желаемого я — стопроцентный фейри, дорогая, даже не допускай ни на секунду сомнений, насколько няхой я бы ни чудился иногда, — процедил, сдвигая ее ступню со своего быстро начавшего терять твердость члена. — Но не советую тебе еще раз сравнивать твоего урода-родителя со мной в вопросах отношения к плоти от плоти моей. Это очень сильно может испортить мне настроение, а когда я не в настроении, то трахаться тоже не хочу. А когда я не хочу трахаться, то и твое общество мне ни к чему.

Меня можно обвинить в чем угодно: в манипуляциях любого рода без зазрения совести, лжи ради своей пользы или государственных интересов, жестоких интригах, в безразличии к судьбам людей и нелюдей, не имеющих для меня прямой пользы, в пренебрежении к чувствам соблазняемых женщин, но не в безответственности или злонамеренности относительно своей родной крови. До недавнего времени у меня было всего два существа, кем я дорожил больше своей жизни и, не сомневаясь, отдал бы ее: Грегордиан и Ерин. Как раз в таком порядке, ибо с деспотом я был гораздо дольше, нежели жил мой сын. Но это не значит, что крылатый сорванец занимал в моем сердце меньше места, насколько бы несносным ни бывал временами. Ерин — моя основная ценность, гордость, достояние, продолжение в вечности, и мне плевать, что его легкомысленная дура-мать так не считала, отказавшись от мальчика из-за крошечного дефекта. А с тех пор, как Эдна спасла его жизнь, бесстрашно рискуя своей и проходя через ту еще боль, и она попала в число тех, кому я предан беззаветно. Как и будущий их с архонтом отпрыск по умолчанию. Так что нет, я не осуждал по большому счету клятого туата за воровство чужой искры, за погубленных этим фейри — сами идиоты, если позволили себя изловить и выжать досуха, мне плевать было, что этому же отвратительному способу высасывать силы он научил и свою дочь. Хотя, как по мне, пусть бы научил лучше этому мою жемчужину, лично для меня это ее привлекательности нисколько не убавило. Подумаешь, массовые убийства, кровавые ритуалы, жестокость за гранью. Бывая в клубах при необходимости найти быстрый трах, я слышал музыку некоторых современных человеческих звездулек, и ничего, что-то их никто не спешит обвинять в чрезмерной жестокости и извращенном изнасиловании мозга и вкуса тысяч людей. Ясное дело, слушать это непотребство никто насильно не заставляет, но в шкале принципов фейри добровольность — очень незначительное понятие. Вообще-то каждый выживает как может… Впрочем, нет, если бы папаша научил своим фокусам мою ка-хог, то мне было бы куда как сложнее убедить ее в моей чрезвычайной для нее необходимости. Она и сейчас-то смотрит на меня своими глазами, сиреневыми туманами, без малейшего доверия. Или это нечто совсем другое? Я, похоже, задел ее сильнее, чем хотел, своими словами о весьма примитивном свойстве наших взаимоотношений? Но, по правде сказать, этого и хотел. Хотел же? Да. Потерял на мгновение контроль от ее оскорбительного сравнения и поступил, как и всегда прежде — тут же нанес ответный удар.

И ведь молчит теперь и смотрит, прямо, не дрогнув, и от ее взгляда теплая вода в ванной будто стала ледяной. От недавней сытой расслабленности ни следа, возбуждения и поддразнивания как ни бывало. Передо мной опять противница, а не любовница. Враг, а не союзница. И нисколько не заискивающая пленница, четко отдающая себе отчет в том, что только от моей прихоти удерживать рядом зависит ее выживание. Она не боится. И завораживает меня этим до паники почти. Гадкая часть натуры прошептала мне, что было бы неплохо взять и оставить ее взаперти, на расстоянии от меня, дождаться пока опять прикрутит, а потом явиться избавителем и триумфатором, несущим облегчение. И нет, стыдно мне за это не будет, все мы должны получать уроки и их усваивать, вот только при мысли о ее боли внутри сразу начало гадко тянуть за все нервы одновременно.

— И каковы твои дальнейшие планы? — Тон моей белоснежности был ровным, лишь руки в края ванной впились сильнее, выдавая ее желание нанести мне физический вред и снова заводя меня.

— Мои планы: выбраться из ванной, накормить тебя вкусным ужином и как следует утомить в постели, — ухмыльнулся я, втайне уже жалея, что не сумел удержаться от словесной пощечины ранее.

— А мне при этом лучше быть послушной паинькой, чтобы ты не лишил меня новой дозы оздоровления своим магическим членом. — Снежка не спрашивала, она даже не иронизировала в открытую, и это было внезапно очень неприятно. — Это-то я поняла. Но как насчет долгосрочных и более масштабных планов, никак не связанных с мелкой частностью, как твоя беззаветная забота о моем здоровье?

Ладно, это ли не шанс подлизаться и сгладить недавний косяк? И я им бессовестно воспользуюсь.

— Неправильно расставленные приоритеты, жемчужинка. Твое здоровье, а точнее — выживание и есть моя самая долгосрочная и масштабная задача, а насущная мелочь — это изловить этого щедро разбрасывающего свое семя туата и вручить его моей Богине. — Ну да, еще и подчистить за ним всех твоих братьев-сестер, выслуживаясь перед матерью всего в надежде, между прочим, что в ответ она проявит невиданную щедрость и позволит оставить в живых тебя, а если повезет несказанно, то и расщедрится и на хоть крошечную искру для тебя.

Или нет. Это лишнее. Снежка получает свою искру равно Снежка не зависит больше от Алево. Нет. Не пойдет. Пока уж точно.

— То есть, окончательно определяя все границы: меня ты не отпускаешь, своевременной медицинской помощи я не получаю, и все, что мне остается, — это принять за чистую монету, что все сказанное тобой и про твой мир, и про искру, и всю остальную хрень — истина, а значит, продолжительность моей жизни и отсутствие мучений отныне целиком и полностью зависит от того, угодно ли тебе будет держать меня поблизости и пользовать время от времени? А что будет, когда тебе надоест играть в секс-Айболита?

На самом деле, мне, скорее всего, будет на это наплевать. Но разве я сам враг своему члену и впервые имею дело с женщиной?

— Знаешь, я сам не ожидал, что играть в доктора — настолько увлекательно. Я прям весь проникся. Так что даю тебе клятву Гиппогрифа, что найду способ излечить тебя, прежде чем совсем потеряю интерес к данной медицинской проблеме.

— Клятву Гиппократа! — закатила глаза моя ка-хог, улыбнувшись снова. Совсем чуть-чуть, а мои яйца вдруг поджались, будто она по ним саданула этим крошечным движением губ и облегченно опустившимися узкими плечами.

А я ведь действительно найду способ… даже если им будет решение не отпускать ее от себя никогда.

— Вообще не принципиально, — отмахнулся я.

— Мне тоже. Но ясности по поводу Кокса я от тебя так и не получила. — Опять?!

Ладно, того, что она не сдастся просто так, глупо было не ожидать. Но это не значит, что подобная упорная забота о судьбе другой особи одного со мной пола (пусть в реальные соперники он мне и близко не годится) необычайно сильно раздражало. Так что мне пришлось напомнить себе, что я все еще подлизываюсь, заглаживая недавнюю не выгодную никому резкость, и растягивать физиономию в легкомысленной улыбке покладистого тирана-захватчика. И не говорите, что это оксюморон. У меня перед глазами есть живой пример.

— Какого рода ясность была бы для тебя предпочтительней?

— Хм… — прищурилась ка-хог подозрительно. — А какие имеются варианты?

Да-а-а, кровь фейри вам не водица!

— Скажем, если тебя так расстраивает мысль о его долгом заключении, я могу его гуманно и безболезненно умертвить.

— Ты обещал не убивать! — подалась девушка вперед, гневно уставившись на меня.

— Я обещал не трогать, жемчужинка. И ничего не делать с ним. Хоуг — умелый воин и убьет его так, что он даже не поймет, что…

— Нет! Никаких убийств!

— Да как скажешь!

— И пыток!

— Все что пожелаешь!

Снежка несколько секунд пристально смотрела на меня, а потом, коварно улыбнувшись, стала приближаться ко мне, приподнявшись над водой ровно настолько, что над водой показались лишь ореолы ее сильно порозовевших в ванной сосков. Сами остренькие пики оставались скрыты, вызвав мгновенную сухость у меня во рту.

— Вот прямо как пожелаю? То-о-очно? — прошептала она, неторопливо и ласкающе проводя по моим ногам от ступней до внутренней стороны непроизвольно дернувшихся бедер, пока неумолимо сокращала расстояние между нами. — Готов на все?

— Готов для тебя, — ухмыльнулся я довольно, когда она взобралась на меня, и толкнулся вверх, подтверждая свою честность.

— Я не об этом спросила.

— А я ответил правдиво, а не как фейри. Имей в виду, что нам врать и сулить что угодно — как дышать.

— Так мне не стоит верить ни одному твоему слову? — нахмурившись, она начала отодвигаться, но я пресек это бегство, крепко обвив талию и пройдясь краткими жаркими поцелуями по ее шее.

— Тебе не стоит верить никому, кроме меня, — пробормотал, ощущая, что снова натуральным образом хмелею от ее исключительного запаха и поразительной тончайшей нежности кожи. — Фейри ничего и никогда не делают без личной выгоды. Мне выгодно…

Ух, ты, я только что чуть не запрыгнул на те же грабли, выражаясь как местные, что совсем недавно превратили мою жемчужность в холодную снежность.

— Тебе выгодно что? — выгнула Снежка свою белую бровь.

— Чтобы ты сейчас не была сосредоточена ни на чем, кроме меня.

Провалиться мне, но еще буквально вчера, ну или до встречи с ней, я бы впрямую сказал или прозрачно намекнул женщине, что активное стремление ублажить меня — кратчайший путь сторговаться со мной о чем угодно. Ляпнул бы нечто вроде «мне выгодно, чтобы моя любовница была радостна и всем довольна, а значит, бесполезный подельник будет не просто жить, а еще и со всеми возможными в его положении удобствами». Само собой, не дуре сразу стала бы очевидна прямая взаимосвязь — ты мила, не ноешь и не капризничаешь, сексуальна и якобы обожаешь меня — твой приятель в порядке. Конечно, не случалось отродясь, чтобы любая сделка выходила мне в убыток, но, однако же, когда внезапно передо мной эта конкретная женщина, то я не желаю договорной, рассудочной основы под ее влечением ко мне. Пусть мне проще простого любую коварную особу и манипуляторшу заставить течь и пылать уже абсолютно истинной страстью, с какого бы расчета она ни начала подкат ко мне. Я знаю как, я могу. Но НЕ ХОЧУ так со Снежкой. Мне необходимо ее вожделение в чистом, не изгаженном ничем виде, идеальное в своем восхитительном мерцании, точно как поверхность прекрасной жемчужины, обладать которой я жажду с незнакомой мне прежде интенсивностью. Безупречная искренность ее желания ко мне — моя драгоценность.

Но кроме всей этой лирики откровенный шантаж в этом случае работал бы не на меня. Разве мне нужно осознавать, что, начиная заигрывать со мной, каждый раз женщина будет хоть немного держать в голове мысль о другом мужике? Будь это не моя ка-хог — да плевал я. Но с ней — ни за что. Глядя на меня, она должна видеть меня, обонять меня и исключительно я должен быть в ее голове повсюду.

Ух ты! Друг мой и повелитель Грегордиан, официально признаю, что у тебя есть повод припомнить мне каждое хвастливое заявление о моей неуязвимости для чувств и привязанностей. А у Эдны реально колики от хохота приключатся. Конечно, я всегда готов стать причиной ее хорошего настроения, но чуть погодя. Самому бы привыкнуть к мысли, что одна женщина стала для меня чем-то особенным. Одна. Одна! Женщина. Для меня! Жесть, как принято выражаться ныне в мире Младших.

— Ка-а-айф! — простонал вслух от благословенного ощущения скольжения в тело моей ка-хог.