Глава XIX. Табун

Шустряку как раз была уготована участь ордынца, и он вполне подходил для нее, ибо слыл весьма бойким и сильным для своих лет. Он уже отлично сидел на коне без седла и умело стрелял из лука. Всему научал мальчика с малолетства его отец Бобр, вызывая живой интерес у сына к ратному делу. Обратив взор на девочку, Шустряк приветливо предложил: – Зоряна, айда со мной в камушки играть? – Прости, Шустряк, я к матушке твоей пришла, некогда мне. Мальчик в ответ пожал плечами и вернулся к своему занятию. А Зоряна вдруг явственно услышала в голове звенящий мелодичный голосок. – Помоги, девица!! Девушка обернулась, но поблизости, кроме мальчика, никого не было видно. Только торговцы, которые отъехали далеко вперед на своих лошадях, а до того проехали мимо них. Впереди, в начале улицы, виднелся табун лошадей, идущих им навстречу. – Иди к нам! Помоги нам! – раздались в голове Зоряны сразу несколько голосов. – Кто вы?! – прошептала она одними губами, оборачиваясь и более не видя никого на улице. Уже не в первый раз она слышала эти голоса. Иногда они мерещились ей перед сном или в лесу. Но сегодня это впервые произошло на улице. Девушка начала всматриваться в начало улицы, отмечая, что торговцы уже миновали табун. Три дюжины идущих в сторону полей лошадей подгонял и направлял пастушок лет двенадцати. Зоряна хотела понять, кто просил о помощи, уж больно жалобны были эти голоса. Пытаясь расслышать получше, она, прикрыв глаза и сосредоточившись, пыталась прочитать окружающее ее пространство, чувствуя некие звуковые вибрации. – Вы слышите меня? Я Зоряна, – мысленно послала она звук в пространство, не произнеся ни слова. Не прошло и мига, как она услышала ответ в своей голове. – Слышим! Мы знаем, кто ты! Ты должна помочь! – раздалось множество настойчивых и страдающих голосов. – Кто вы? – Пленники в оковах! Голоса стали вдруг плохо различимы и как будто прерывались. Зоряна невольно услышала громкое конское ржание вдалеке. Похоже, табун стал невольной преградой для звуковых волн. Девушка вновь попыталась пообщаться с голосами, но слышала лишь обрывки слов. Однако лошади стали вести себя странно: нервно дергали головами, испуганно ржали, били копытами, словно им что-то мешало или раздражало. Зоряна невольно устремилась в сторону голосов по дороге. Вдруг она увидела, как одна из лошадей из табуна встала на дыбы и яростно заржала, словно ее что-то напугало. К ней тут же подскочил пастушок и, хватая животное за уздцы, попытался усмирить. Неожиданно в мысли Зоряны прорвался яростный мужской голос, почти разрывая ей голову своим воплем: – Помоги! Ты одна нас слышишь! Что медлишь?! Кандалы наши не снять! Спаси нас! В следующую минуту табун вдруг сорвался с места и, яростно топча копытами сырую землю, понеся вперед по улице в ее сторону. Пастушек неистово закричал, пытаясь остановить обезумивших животных. Громко вскрикнув, Зоряна испуганно шарахнулась в сторону и вжалась спиной в ближайший частокол, чтобы несущиеся лошади не задели ее. Она невольно обернулась к Шустряку, который так и играл на дороге в десяти шагах от нее. Мальчик, увидев лошадей, попытался встать, но не успел. Первая одичавшая лошадь достигла его через миг и сбила с ног. Шустряк упал навзничь, а Зоряна сорвалась с места и со всех ног бросилась к мальчику, едва осознавая опасность, которой подвергалась от несущегося по дороге обезумевшего табуна. Прошло всего несколько мгновений, и Зоряна схватила мальчика, прижав к себе, утянула его с дороги. Притиснулась к ближайшим дубовым воротам, дрожа всем телом. Прижимая к себе тяжелое тельце Шустряка, она диким взглядом смотрела, как мимо нее яростно проносятся лошади, и взывала о помощи. На шум и на крики Зоряны со двора Бобров выбежали все три женщины, которые в это время находились в доме: Добронрава, ее невестка и младшая дочь Бобров. В оконце они увидели несущийся табун лошадей, который сбил мальчика с ног, и то, как Зоряна бросились к Шустряку. Через миг табун проскакал мимо, а за ним бежал кричащий пастушок, пытаясь остановить испуганных животных. Добронрава подбежала к Зоряне и, протянув руки, выпалила: – Благодарствую, девица! Давай мне его! Мальчик был весь окровавлен и потерял сознание, но явно оставался жив. Дико заголосив, женщины бережно унесли чадо в дом, а Зоряна, испуганная и нервная, пошла за ними. Уже через час от князя пришел Братмир. Узнав, что случилось с младшим сыном, он впал в ужасную печаль. Шустряк пришел в себя, но его ноги были в жутком состоянии, а тело все в крови и синяках. Он все время кричал от боли, и Добронрава заваривала ему успокаивающие и обезболивающие настои, осторожно обмывая его от крови. Уже к вечеру Братмир на руках отнес сына к волхву Драговиту, который мог излечивать многие болезни и вправлять кости. Две долгие недели волхв лечил мальчика и все две недели пытался облегчить его боль. Он вправил на место все кости и связал ноги мальчика полосками ткани, чтобы не тревожить. Спустя это время Драговит поведал родителям неутешительную весть: Шустряк вряд ли сможет ходить. Кости на ногах мальчика были сильно раздроблены копытами лошадей, и как они будут срастаться, никто не ведал. Уже к следующей весне стало понятно, что Шустряк навсегда останется немощным. Да, местный целитель, волхв Драговит, сделал все возможное, чтобы исцелить мальчика, но вновь сделать его подвижным, как раньше, было не в его силах. Хотя Шустряк смог ходить, но все равно ноги плохо слушались его, и он сильно хромал, а движения давались ему через боль. Оттого ни о какой службе в орде не могло быть и речи. Туда набирались лишь самые сильные и ловкие парни со всей империи. А хромой калека явно не смог бы стать искусным ордынцем и был бы уязвим при первой же опасной битве. Но дань государству нужно было исполнить. Был собран свет из всех родных семейства Бобров. Главы семьи: деды Бобров и старицы, – а также родители мальчика: Братмир и Добронрава, – решали, что делать. Все высказывали противоречивые мнения. Остальные члены семейства сидели на лавках по окружности светлицы просторных хором Бобров и иногда высказывали свое мнение. В самый разгар спора Владимир-Волк встал с лавки и попросил слова. Деды велели ему говорить, и парень твердо вымолвил: – Я поеду в орду на службу вместо брата. И отдам дань от нашего рода, как и положено. Все будет по совести. И долг перед своим народом исполню, и честь рода оправдаю. Все смотрели на него и понимали, что он действительно был достойной заменой брату. Он силен, выносив и здоров, только поздно ему было ехать на императорскую службу. Туда забирали мальчиков десяти-двенадцати лет, едва те проходили обряд имянаречения. Однако Владимир заявил, что он уже многое умеет в ратном деле и вполне успеет обучиться мастерству ордынца. Долго обсуждали все старшие Бобры и уже за полночь порешили: так тому и быть. На следующее утро Братмир Бобр снарядил гонца до Киева, чтобы тот доставил послание от их рода о том, что в орду через месяц будет направлен двадцатилетний Владимир Бобр, умелый ратник, который готов исполнить свой долг перед родом и родиной. Зоряна, узнав это печальное известие, горько плакала почти неделю. И Лада не могла добиться от милой сестрицы ответа, отчего она так печальна. Зоряна так и не рассказала о своей душевной муке. Месяц спустя все семейство Бобров, Лада с Зоряной и другие поселяне собрались на лобном месте Чернигова и провожали на пожизненную службу в орду двенадцать парней, в том числе и Владимира Бобра. В тот день Зоряна наконец призналась Ладе в том, что ей по сердцу Владимир и она не будет счастлива без него. – Я буду любить только его, Ладушка, – сказала Зоряна тихо, утирая слезы и смотря на поджарую сухую фигуру Владимира на коне. – Буду ждать, когда он вернется. – Но как же, милая? – опешила Лада. – Он вернется нескоро. А если и вернется, то калекой или стариком. – Все равно. Я буду ждать его. Он мой суженый навеки… – Не говори так! Ты что же, до сорока с лишним лет хранить себя будешь? Владимир, распрощавшись со всеми родными, направил своего жеребца в сторону девушек. Подъехав, он поклонился им. Провел горящим взглядом по Зоряне. На ней было праздничное белое льняное платье в пол с сакральной красной вышивкой по подолу и груди. Волосы заплетены в длинную черную косу, достававшую почти до земли, а на челе серебряное вычурное очелье с подвесками из бисера, которое красиво обрамляло тонкое миловидное лицо. Почти вплотную приблизив своего жеребца к Зоряне, Владимир низко склонился прямо к ее ушку и тихо, ласково произнес: – Будь счастлива, ясноокая. Найди свое счастье и нарожай много чадушек. Зоряна несчастно взглянула на него, кусая губы. – Я буду ждать тебя, Владимир. Возвращайся! Ты один мне люб, – страстно выпалила в ответ она, не выдержав. Опешив от ее слов, парень уставился в бирюзовые влажные очи девушки. И все понял. Нахмурившись, он сжал кулак, понимая, что теперь в орду ехать ему будет во сто раз тяжелее. Одно дело – его мука сердца, но теперь он знал, что Зоряна также любила его. Но он не мог позволить ей загубить свою жизнь из-за него. – Не надо, лебедушка, не жди меня, – твердо сказал он. – Не дождешься… будь счастлива… Он быстро выпрямился и, более не смотря на девушку, сильно ударил ногами своего жеребца, направляя его вперед, вслед за остальными парнями, которые уже под предводительством княжеского ратника-казака уезжали прочь с лобного места. Владимир понимал, что никогда не сможет ни создать семью, ни жениться на любимой Зоряне, оттого от всей души и пожелал ей счастья. Отныне его судьба была неразрывно связана с ордынцами и службой на благо империи. Зоряна же, глотая побежавшие по щекам горькие слезы, провожала жадным взглядом худощавую широкоплечую фигуру Владимира, стараясь запомнить каждую неповторимую черту любимого. Она чувствовала, что потеряла свое счастье. Лада, стоявшая рядом, видя ее нервное состояние, обняла сестру за плечи. – Не убивайся ты так, милушка, все забудется. Дай время. Найдешь другого суженого по сердцу. – Вряд ли… – пролепетала горестно Зоряна. – Это я виновата в том, что ненаглядный Владимир теперь в орду едет. – Почему же? – Я что-то сделала не так, и лошади понеслись и истоптали Шустряка, точно моя в том вина. – Неправда, – помотала головой Ладислава. – Если бы не ты, кони насмерть бы затоптали мальца. Матушка его, Добронрава, о том сказывала мне. Что ты бросилась прямо под копыта их бешеные и спасала его. Оттого Шустряк только немощным остался. – Не ведаешь ты всего, Ладушка. – Чего же? Расскажи. – Я тех коней взбаламутила, да так, что они понесли. Я голоса опять слышала, попыталась говорить с ними, дар свой раскрыла и обострила, как покойный батюшка Богумил меня учил. А кони, видать, тоже все почуяли, вот и взбеленились с испугу. – И чьи же те были голоса? – напряженно спросила Лада. – Неведомо мне. Только такие они жалобные да несчастные, аж сердце кровью обливается. – Чего, девки, слезы льете? – вдруг раздался позади них приветливый мужской голос. Сестрицы вмиг замолчали и обернулись к Огнеславу Бобру, который подошел к ним. Окинув его мрачным взглядом, Зоряна тут же отвернулась обратно на дорогу, провожая ласковым взором уже едва видимых всадников. Лада же, прищурившись, недовольно взглянула на парня и вымолвила за сестрицу: – Хочется и льем, тебе-то что за дело? – И не надо печалиться. У нас, Бобров, еще куча парней есть не хуже, – заявил самодовольно Огнеслав, жадно проводя глазами по толстой длинной косе Зоряны, украшенной свисающими с очелья жемчужинами. На это заявление Зоряна промолчала и горько вздохнула, не собираясь смотреть на кого-то другого. Ее сердце в этот судьбоносный миг разрывалось от боли, страдая об уехавшем Владимире.