Эпилог

Кондитерская работала, как хорошо смазанный механизм. Мира встречала гостей, подавала кофе и пирожные, записывала заказы на торты. Эрнан приходил каждый день, занимался с Кайденом, лакомился десертами.

Яна впервые за долгое время позволила себе не думать о завтрашнем дне, не высчитывать риски, не прокручивать в голове планы.

Утро начиналось с того, что она спускалась на кухню, когда на улице было еще темно, и зажигала свет над столом. Яна делала в горке муки углубление, вбивала яйца, добавляла масло, и руки сами начинали привычные движения— плавные, круговые, заворачивающие тесто внутрь себя, складывающие его, как письмо, которое потом развернется горячим, пышным хлебом.

Дамиан спускался через час, когда первая партия уже стояла в печи. Он пил кофе, сваренный в той самой турке, которую починил в первый день, и смотрел, как Яна работает. Не мешал, не задавал вопросов, просто сидел на низкой скамейке у стены, держа кружку в обеих руках, и наблюдал.

Кайден спускался третьим, сонный, с взлохмаченными волосами, и сразу лез к отцу на колени. Дамиан сажал его к себе на колени, и они сидели так, глядя, как Яна возится с тестом, и это было настолько обыденным, настолько мирным, что у Яны каждый раз что-то сжималось в груди.

Мира приходила к восьми, приводила Тима, и кухня наполнялась шумом, смехом, стуком посуды. Тим лез под ноги, таскал ложки, ронял миски, и Мира ругалась на него, но беззлобно.

Тим и Кайден стали неразлучны: они носились по двору, строили из досок крепости, и Яна впервые видела, чтобы Кайден смеялся так часто и так громко.

Брауни обычно сидел на полке, свесив ноги, и комментировал процесс выпечки с язвительностью старого профессора.

— Меньше силы, — ворчал он, когда Мира замешивала тесто для кексов. — У вас руки не для выпечки, а для арбалета.

— Откуда вы знаете, какие руки у меня для чего? — возмущалась Мира.

— Я старый, я всё знаю, — фыркал брауни и нырял в тень.

Новые варианты выпечки появлялись почти каждый день. Яна экспериментировала с начинками, добавляла в тесто специи, которые приносил Марек, и каждый раз, когда получалось что-то особенно удачное, звала Деймона пробовать.

Он приходил, садился за столик у окна, и Яна ставила перед ним тарелку с маленьким кусочком, ожидая его вердикта. Он пробовал медленно, сосредоточенно, и его лицо в эти моменты теряло всю свою жёсткость.

— Хорошо, — говорил он.

Или:

— Ещё немного корицы.

Или:

— Это лучшее, что я пробовал.

Последнее было сказано про торт с солёной карамелью, который Яна испекла к годовщине свадьбы местного торговца. Торт разобрали за полчаса, и торговец заказал ещё два таких же — на день рождения жены и на день рождения дочери.

Вечером, когда кондитерская закрылась, а дети были уложены спать, Деймон и Яна сидели во дворе на старой скамье, которую Эрнан починил на прошлой неделе. В небе зажигались звёзды, и откуда-то из порта доносился запах смолы и морской соли.

— Ты знаешь, — сказал Деймон, глядя на светящееся окно кондитерской, — Я никогда не думал, что буду сидеть в портовом квартале и считать деньги от продажи пирожных.

— А что ты думал?

— Что буду управлять поместьем, ходить в Совет, делать важные вещи, — он усмехнулся. — Всё то, что делают драконы моего круга.

Он повернулся к ней.

— Я хочу быть с тобой снова, как твой муж. Хочу, чтобы мы были официальной семьей.

Яна посмотрела на него.

— Даже с моим шрамом? — спросила она, коснувшись пальцами своей щеки.

Деймон медленно поднял руку и осторожно, будто боялся сделать больно, провёл пальцами по неровной коже шрама, который тянулся от виска к подбородку.

— Я влюбился не в твоё лицо, — сказал он. — Я влюбился в твои глаза, когда ты смотрела на Кайдена. В твои руки, когда ты месила тесто. В твой голос, когда ты читала сказки на ночь. Шрам, если ты захочешь, можно убрать. Но мне он не мешает.

Он наклонился и поцеловал её в уголок губ, туда, где шрам переходил в здоровую кожу.

— Это часть тебя, — сказал он. — Как и все остальное. Я принимаю тебя целиком. Со всем, что было и со всем, что будет.

— А если я не захочу его убирать? — спросила Яна.

— Тогда он будет напоминать мне о том, что ты пережила, чтобы спасти нашего сына, — сказал Деймон.

Месяц спустя кондитерская «Старая сказка» получила звание лучшей в Торнхейме.

Это случилось неожиданно. В город приехал инспектор гильдии пекарей и кондитеров, толстый, важный гном с золотыми очками на носу, который обошёл все заведения в городе и везде оставался недовольным.

В кондитерскую Яны он зашёл с кислым лицом, потребовал показать ему всё — от запасов муки до чистоты противней.

Яна показала, а затем подала ему пробный набор: маленький эклер с заварным кремом, тарталетку с лесными ягодами, кусочек медового торта и булочку с руной бодрости.

Гном съел эклер, и его лицо чуть разгладилось. После тарталетки он снял очки и протёр их. После медового торта он заказал чашку кофе. А после булочки он долго сидел молча, а потом сказал:

— Я объездил весь юг, — сказал он, вытирая губы салфеткой. — Такой выпечки не пробовал нигде.

Он выписал Яне грамоту, которую Мира тут же повесила на стену в торговом зале, и уехал, оставив после себя заказ на два торта.

После этого покупателей стало еще больше. Люди приезжали из соседних городов, специально заворачивая в Торнхейм, чтобы попробовать знаменитые пирожные с рунами. Яна наняла еще двух помощниц, и Мира, которая теперь заведовала торговым залом, едва успевала обслуживать очередь.

В один из дней в кондитерскую пришло письмо из столицы. Деймон прочитал его, помолчал и сунул в карман.

— Что там? — спросила Яна.

— Меня зовут назад, в Совет. Говорят, без меня там всё разваливается.

— И ты поедешь?

Он посмотрел на неё, потом на Кайдена, который сидел на полу с Тимом.

— Нет, — сказал он. — Я здесь нужнее.

Он написал письмо в Совет, официально отказавшись от должности, и отправил доверенность на управление поместьем своему дальнему родственнику. Теперь он занимался кондитерской — следил за поставками, вел переговоры с торговцами, решал вопросы с городской стражей.

Яна пекла. Каждый день — что-то новое. Торты, пирожные, хлеб, булочки.

Кайден рос. Под руководством Эрнана он научился управлять своей силой так, что теперь мог зажечь свечу, не вставая с места, и погасить её одним вздохом. Огонь больше не вырывался из него во сне, и Яна, заходя к нему по ночам, видела только спокойное, умиротворённое лицо мальчика, который наконец-то перестал бояться самого себя.

Вечером, когда кондитерская опустела, Яна и Деймон сидели на крыльце. В руках у Яны была кружка горячего шоколада, у Деймона — чашка чёрного кофе.

— Скажи, — спросил Деймон, глядя на звёзды, — ты жалеешь? Что оказалась здесь?

Яна подумала. Она вспомнила свою прошлую жизнь — бесконечная ночная работа, суды, слёзы. Здесь было иначе. Здесь было тяжело, страшно, иногда невыносимо. Но здесь был Кайден, который спал сейчас наверху, прижимая к себе плюшевого дракона, которого сшила Мира. Здесь была Мира, которая каждое утро варила кофе и делала это лучше всех. Здесь был Тим, который научил Кайдена строить кораблики из ореховой скорлупы. Здесь был Эрнан, который не уставал хвалить десерты. Здесь был брауни, который ворчал, но каждую ночь проверял замки и защитные заклинания.

Здесь был Деймон, который смотрел на неё сейчас с терпением человека, готового ждать ответа сколько угодно.

— Нет, — сказала Яна. — Не жалею.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего от того холодного, сдержанного дракона, которого она боялась в первые дни. Был просто мужчина, который нашёл дом там, где не ожидал.

— Я тоже, — сказал он.

Из открытого окна второго этажа донёсся шум — Кайден проснулся и что-то рассказывал Тиму, и Тим, который периодически ночевал с ним в одной комнате, хихикал. Мира шикнула на них, но голос у неё был сонный.

Яна поставила кружку на ступеньку и откинулась на плечо Деймону. Он обнял её, и они сидели так, глядя, как в окнах кондитерской гаснет свет, один за другим, и только вывеска «Старая сказка» ещё мерцала в темноте, отражая свет далёких звёзд.

Это не было концом.

Это было начало.