Глава 21

Ольга

Я остаюсь в роддоме. Пять дней — так сказала врач. Потому что малыш родился слишком рано, потому что ему нужен постоянный контроль. Потому что на этом свете он ещё слишком хрупкий. И во всем этом я виню только себя. Потому что, мне кажется, что он родился преждевременно исключительно по моей вине.

Проходит три дня.

Я почти не покидаю палаты. Всё моё время — это он. Маленький комочек в кроватке рядом. Его дыхание, его тихие посапывания, его крохотные пальчики, цепляющиеся за мой палец. Я разговариваю с ним шёпотом, как будто боюсь спугнуть. Рассказываю ему, какой мир ждёт его снаружи — не знаю, красивый ли, но он хотя бы есть. И наверняка он интересный. Целую макушку, вдыхаю запах молока и понимаю, что это теперь мой единственный смысл.

Но иногда, когда ночь опускается над нами, а тишина становится вязкой, меня накрывает пустота.

Я думаю о нём. О Ярославе. Вспоминаю как я в его руках чувствовала себя защищённой, даже когда боялась его самого. Он держал меня, пока я рождала, и мне казалось, что никому и никогда больше я не поверю так, как ему.

Глупости, наверное… но мне так хочется представить себе, что мы его семья. И что сын наш общий. А еще я думаю о том, как наверное, хорошо быть его женщиной…

Дура я блаженная, конечно! Но мне очень приятно об этом фантазировать.

Но вот уже три дня его нет.

Ни звонка, ни визита, ни короткой записки — ничего. Будто растворился. Будто та, роковая ночь, была только сном.

Я уговариваю себя ни ждать, ни надеяться. Но всё равно ловлю каждое движение в коридоре, каждый стук шагов. Каждый раз думаю: может, это он? А это оказывается медсестра или санитарка.

И с каждым разом во мне крепнет холодная мысль: он вернулся к своей жизни. К своим делам, к деньгам, к власти. У него есть всё — и нет места для меня. Для нас.

Я грущу от этой мысли больше, чем должна. Разве он мне кто-то? Разве он обещал что-то? Нет. Он просто помог. И всё. Я должна быть благодарна — и точка.

Но сердце предательски сжимается, когда я понимаю: я всё-таки ждала. Ждала, что он станет моей защитой хотя бы ненадолго. Ждала, что я могу позволить себе быть не одной. Но, похоже, рассчитывать не стоит.

Игорь тоже не появляется. Не звонит, не пишет. Но я даже рада тому, что его нет. Я слишком хорошо помню его слова: что я нужна ему только как часть картинки, что и я, и ребёнок — лишь удобный аксессуар для карьеры. Я рада, что он исчез. Пусть и дальше живёт, как будто нас не существует.

Мама… тоже молчит.

Ни звонка, ни сообщения. Словно её нет. Но я-то знаю — она есть. Просто ей всё равно.

Ей никогда не нужен был мой ребёнок. Да и я сама, кажется, тоже.

Лера… сестра.

О ней я думаю с горечью и злостью. У меня нет сомнений с кем она проводит эти дни. Я видела их с Игорем собственными глазами.

Больно от этих мыслей так, что внутри всё сжимается. Больно понимать, что я никому не нужна. Кроме него. Маленького. Моего сына. Я глажу его крошечную спинку и думаю: ради него я должна держаться.

Иногда я вспоминаю Глеба и его жену, которые так тепло приняли нас у себя. Вспоминаю их светлые лица, их заботу. И на мгновение становится легче. Но я не хочу пользоваться их расположением. У них есть своя жизнь, свои дети, свои заботы. Я не имею права навязываться.

И вот так проходят мои три дня. Они одинаковы и разные. В каждом — усталость, тревога, любовь, и ещё тень одиночества, которая ложится на всё, что я делаю.

А потом дверь палаты снова открывается.

Я поднимаю голову — и сердце замирает.

Алла Борисовна.

Холодная, собранная, элегантная, как всегда. В дорогом костюме, с сумкой, от которой пахнет кожей и духами. Её шаги твёрдые, уверенные. Она словно приносит с собой не заботу, а стужу.

Я застываю, прижимая сына к груди.

— Добрый день, Ольга — её голос звучит спокойно, даже чуть насмешливо. — Решила проведать. Как ты?

Она смотрит не на меня. На ребёнка. Её взгляд цепкий, холодный, расчётливый, как будто она оценивает не живое существо, а инструмент для своих целей. Я не знаю точно, какие именно, но ощущение, что малыш — всего лишь часть её планов, заставляет меня сжиматься в груди.

Я сглатываю, пытаюсь выдавить улыбку, но губы не слушаются.

— Спасибо, что пришли, — говорю тихо.

Она чуть приподнимает уголки губ — не улыбка, а намёк. Садится на стул рядом с кроватью и кладёт сумку на колени.

— Мы должны поговорить, — произносит она и наклоняется ближе. — У меня есть к тебе предложение.

Внутри меня всё сжимается в тугой ком. Сердце стучит в груди так, будто хочет вырваться наружу. Я держу малыша на руках, прижимаю его к себе, ощущаю его тепло, дыхание, хрупкое биение маленького сердца, и одновременно понимаю: впереди разговор, от которого зависит вся моя жизнь и жизнь сына.

— Какое ещё предложение? — выдавливаю я, пытаясь держать голос ровным, хотя внутри дрожь.

Она медленно смотрит на меня своими ледяными серыми глазами, без тени тепла.

— Через два дня тебя выписывают, — спокойно говорит она. — Малыш недоношенный, и дальше тебе придётся заботиться самой. А куда идти? Где жить? Ты подумала об этом?

Я сжимаю руки на покрывале. Всё внутри горит тревогой. Действительно, куда идти? Кому обратиться? Мама молчит, сестра с Игорем, Глеб и его жена заняты своей жизнью. А Ярослав… он не появлялся последние дни.

— Ты понимаешь, — продолжает она, — что по закону, раз вы с Игорем официально женаты, в графе отец автоматически будет указано его имя.

Я моргаю, словно не веря услышанному: я об этом даже не думала…

— А вы знаете что…

— Что мой сын, бесплоден? — вскидывает брови. — Знаю. И что? Разве, это что-то меняет?

Я смотрю на нее не моргая.

— И что… и что вы предлагаете? — спрашиваю тихо.

— Ничего необычного, — отвечает она ровно, холодно. — Тебе просто нужно оформить свидетельство о рождении. Не делать отказов от отцовства, не придумывать никаких схем. Всё законно. И ребёнок будет в безопасности, обеспечен всем необходимым.

Я чисто автоматически прижимаю малыша к себе. Он вертит своей крошечной головкой в поисках груди. И я понимаю, что каждое его движение будто колотит по мне напоминанием о том, что на этом свете он полностью зависит от меня.

— А если я откажусь? — спрашиваю я, тихо, почти шепотом. — Если я не подпишу…

— Тогда, — говорит она спокойно, словно перечисляет очевидные факты, — ты останешься одна. Ни жилья, ни денег, ни помощи. Полностью. Ребёнок будет с тобой, но ты будешь без поддержки.

Сердце будто замирает. Я вижу перед собой весь ужас, всю тяжесть будущих дней. И понимаю: это не угроза. Это факт.

— А если я соглашусь… — продолжаю я осторожно, — могу я хотя бы не жить с Игорем?

— Конечно, — говорит она с лёгкой усмешкой. — Никто не заставляет тебя это делать. Ты можешь жить отдельно, делать всё сама. Главное — чтобы в графе отец стояло его имя. Всё остальное — исключительно твой выбор.

Я закрываю глаза, ощущаю, как малыш дёргается у меня на груди, чувствую его тепло, мягкое дыхание, и мне становится одновременно легче и страшнее. Легче — потому что хотя бы какое-то решение есть, страх отпускает хоть немного. Страшнее — потому что понимаю, что это решение будет моим единственным выходом.

— Так… — выдыхаю я, стараясь собрать мысли, — вы предлагаете… я даю своё согласие на то, что в свидетельстве о рождении Игорь будет указан отцом и могу рассчитывать на вашу помощь?

— Именно так, — говорит она, снова наклоняясь чуть ближе, и ледяной взгляд сковывает меня. — Ты не обязана жить с ним, общаться с ним, слушаться его. Ты просто позволяешь ему быть записанным как отец. Всё остальное — твоя жизнь.

Я смотрю на неё и понимаю: она предлагает мне безопасность для ребёнка. Чистую, материальную, законную безопасность. Но внутри меня клокочет недоверие. Я знаю, как холодно и расчётливо она думает о людях. Вижу это в каждом её движении, в каждом слове. Она заботится только о том, что выгодно Игорю, и о том, что выгодно ей самой.

— А жильё, питание, уход за малышом? Все это что, тоже будет за счет Игоря? — недоверчиво спрашиваю я.

— Да, — отвечает она. — Всё будет. Ты сможешь спокойно жить, заботиться о ребёнке, не бояться за него. Только не мешай.

Я прижимаю малыша, ощущаю, как он тихо посапывает, и слёзы подступают к глазам. Это не счастье, это смесь облегчения и пустоты. Я не могу поверить, что мне придётся полагаться на неё.

— А если я скажу «нет»? — спрашиваю снова, голос дрожит.

— Тогда ты останешься без ничего, — повторяет она, холодно. — И малыш тоже будет без поддержки. Никто не поможет. Возможно, сдашь его в дом малютки.

От одной этой мысли прокатывает липкий холод вдоль позвоночника.

Я закрываю глаза, пытаюсь сосредоточиться на дыхании малыша, на том, как он лежит на моей груди, как шевелит ручками. Он полностью зависит от меня. И я понимаю, что на этой земле никого больше нет, кто сможет защитить его, кроме меня.

— Ладно, — выдыхаю я тихо, почти шепотом. — Я согласна.

Она слегка кивает, словно фиксируя факт, словно проверяя, что я действительно поняла.

— Отлично, — говорит она ровно. — Завтра оформим документы. Ты будешь в безопасности. Ребёнок будет обеспечен. А дальше — решать тебе. Жить отдельно, заботиться о нём, воспитывать его — всё твой выбор.

Я сжимаю малыша сильнее. Его маленькое сердечко колотится у меня на груди. Я понимаю, что выбор сделан, хотя внутри всё ещё буря страха и тревоги.

— И… спасибо, — говорю я, тихо, почти себе под нос.

Она слегка улыбается уголками губ, холодно, но удовлетворённо.

— Не за что, — говорит она. — Ты сама понимаешь, что лучшее решение для тебя и ребёнка.

Она встаёт, берёт сумку и медленно идёт к двери, каждый шаг точно выверен, уверенный, как будто владеет миром.

Я остаюсь с сыном. Ощущаю его тепло, мягкое дыхание, слышу, как он посапывает, и понимаю: впереди два дня до выписки. Два дня, которые мне придётся провести с этим решением, со страхом, с тревогой, с ощущением полной ответственности за жизнь маленького человека.

Тишина в палате, только тихое дыхание ребёнка, и я понимаю, что теперь на мне вся жизнь. И ни шагу назад.