Глава 29

Ярослав

Я захлопываю за собой дверь кабинета. Тяжёлое дерево отдаёт в ладони вибрацией, и на миг становится легче — будто отрезал себя от всего дома, от неё.

Но её образ не уходит.

Стоит мне прикрыть глаза — и снова вижу, как она выходит из своей комнаты в полутёмный коридор. Слегка растрепанные волосы собранные в простой хвост, мягкий халат почти липнет к телу. И глаза… такие чистые, открытые, что внутри меня словно лопается струна.

Я чувствую, как между нами пробежала искра. Настоящая, хищная, жгучая. Взгляд, чуть дольше. Её дыхание, сбившееся на полуслове. И то, как она торопливо попыталась спрятаться за своей робостью, будто сама испугалась этой секунды.

Чёрт.

Я опускаюсь в кресло, откидываюсь на спинку и сжимаю виски пальцами. Нужно выбросить это из головы. Но не выходит.

Вместо этого вспоминается первый раз, когда я её увидел. Семейный праздник в доме отца. Летний вечер, сад залит огнями, официанты сновали между столами, отец сиял от собственной значимости, мачеха раздавала улыбки налево и направо. Игорь, конечно, появился как король бала, в новом костюме, с бокалом в руке. А рядом с ним — она.

Ольга.

Нежная, робкая, с таким выражением лица, будто её только что занесли в мир, где всё слишком громко, слишком блестяще. Я тогда ходил вокруг них, как волк. Смотрел, слушал, как она смеётся тихим, хрустальным смехом на каждую фразу Игоря, и думал: почему таким мерцавцам, как он, достаются такие девочки? Чистые. Настоящие. А мне — лишь охотницы за бабками, за моей фамилией и за властью.

С тех пор этот вопрос так и не покинул меня.

Я провожу ладонью по лицу и вспоминаю, как пахла она сегодня, стоя в коридоре так близко. Тепло кожи, молоком и медом — запах молодой матери, такой естественный, сбивающий с толку, дурманящий, будоражащий.

Мои пальцы сжимают подлокотник кресла. И ещё — эта чёртова кудряшка у уха, чуть влажная, прилипшая к щеке. Яркая деталь, от которой у меня перехватило горло. Я хотел протянуть руку, убрать её… но сдержался.

Возбуждение накатывает мгновенно, жестоко. Я чувствую, как в штанах растёт напряжение, член ноет, требуя выхода. Вот так, да? Один взгляд, одна её робкая улыбка — и я уже на грани.

Я рычу сквозь зубы, резко поднимаюсь и прохожу к окну. Нужно сбросить этот жар. Нужно вычеркнуть её из мыслей. Но с каждой секундой становится только хуже. Женщину хочется и конкретно одну единственную.

Арррр… я уже и забыл когда у меня в последний раз был секс. С момента возвращения – ни разу. Скоро забуду как это делается.

Телефон на столе вибрирует. Резко. Ровно. Я хватаю его, благодарный за отвлечение.

Сообщение от Камышева.

"Нашёл кое-что. Изучил материалы. Важно. По телефону не скажу. Нужна встреча."

Я застываю.

Он никогда не пишет лишнего. Если Камышев настаивает на личной встрече — значит, действительно что-то серьёзное.

Я перечитываю сообщение снова и снова, пытаясь уловить подтекст. "Изучил материалы". Это явно связано с расследованием, которое он ведёт. Но что именно он "накопал"?

Часть меня хочет немедленно перезвонить, вытрясти всё прямо сейчас. Но я знаю — Камышев упрётся. По телефону он никогда не работает. "Не хочу, чтобы кто-то подслушал", — всегда твердил он.

Я откидываюсь обратно в кресло и снова смотрю на окно. Там ночь, чёрная, густая. Моё отражение в стекле — жёсткое, сосредоточенное. Но за этим отражением всё равно мелькает её лицо.

Ольга.

Я смотрю на экран телефона ещё секунду. «Нужна встреча». Камышев редко пишет так коротко и никогда — так жёстко. Значит, действительно важное. Я машинально набираю ответ: «Завтра. 7:30. На набережной. Без лишних ушей». Отправляю. Ставлю звук на вибро.

Сначала иду к себе в комнату. Снимаю рубашку и надевая белую футболку и домашние серые штаны. Затем как обещал иду в комнату к Ольге и сыну.

В доме ночная акустика: каждый шаг — не звук, а ощупь. В коридоре, ведущем к её комнате, пахнет детским кремом и чем-то ванильным.

Останавливаюсь у двери. Не стучусь. Слушаю.

Тишина, в которой слышно всё. Лёгкий, едва уловимый ритм — не её. Рядом. Детский. Я приоткрываю. Щель выпускает янтарный свет ночника. Захожу боком, закрываю за собой. Щёлк — и защёлка сама становится на место. Дверь разделяет нас от остального мира.

В комнате полутемно. Ночник рисует овальное пятно на стене и высвечивает кровать: белое покрывало, мягко вздымающееся у её плеча. Ольга спит на боку, лицом ко мне. Волосы — не убраны в хвост, распущены, но всё равно держат форму, как будто сами по себе знают дисциплину. На щеке — крошечная тёплая тень от пряди. Ресницы лежат густо, как тени травы на снегу. Рот приоткрыт. Она не украшает свой сон и это, наверное, самое правильное что я видел в последнее время.

Слева, у стены — колыбель. Мини-кроватка на роликах, обитая тканью. Я крадусь к ней первым. Становлюсь так, чтобы видеть его лицо. Смотрю.

Саша. Он маленький настолько, что хочется подложить ладонь под его щечку. Тело работает отдельно от головы — автоматически: проверяю, как лежит, не поджат ли подбородок, свободна ли пелёнка у ножек, не перекрывает ли одеяло движение груди. Дышит ровно. Рот вытянулся в линии, уже сейчас похожей на дедовскую — упрямую. Прядка тончайшего пуха светится в ночнике серебром.

Я тянусь и точно, как хирург, которому разрешили прикоснуться, беру двумя пальцами край одеяла и на миллиметр-две подтягиваю к плечу. Ерунда, но мне легче. Механическая память — она тоже способ любить. И да, я слышу, как внутри меня встаёт ночной караул: «Мой». Не «наш». Но впервые в этом «мой» нет желания отнять — только намерение отвечать.

Перевожу взгляд на Ольгу. В этом свете она выглядит моложе — странно, у взрослых людей во сне исчезают годы, если они позволили себе не держать лицо. У неё — исчезли. Я ловлю себя на том, что становлюсь ближе, чем нужно. Останавливаюсь. Полшага назад.

— Спи, — говорю ей настолько тихо, что это даже не звук, а выдох. — Я обещал.

Сажусь в кресло у окна. Оно неудобное — дизайнеры любили картинку больше, чем спины людей. Ладно. Спина выдержит. Выдерживала и похуже.

Достаю телефон. Короткие распоряжения — без «пожалуйста»: пост охраны сместить ближе к дому, камеры — вывести на мой планшет, сигнальную линию — зеленую, без звука, только вибрация. Отправляю. Складываю руки за головой, откидываюсь. И понимаю: сейчас не высплюсь. И это нормально.

С минутой тишина меняет температуру. Дом входит в свой ночной ритм. Где-то далеко щёлкает термостат. За окном тихо чертит дождь. Саша сопит еле слышно. Ольга дышит глубже, чем он, но ровнее. Меня клонит. Я противлюсь. Выравниваю плечи. Приказываю телу.

В глазах вспыхивает вечер, сад, огни, Игорев смех — тупой, показной — и её тонкий хрустальный смешок, ещё не сломанный жизнью у нашей фамилии.

Сон подкрадывается незаметно. Я ещё успеваю перекинуть ногу на ногу, ещё ловлю себя на раздражении к креслу, ещё думаю о Камышеве — как он будет крутить в руках свой потёртый блокнот и молчать так, что информация сама явится. И вдруг — провал. Не вниз, не в чёрное. В мягкое, как этот ночник.

Я вскакиваю — или мне кажется. В комнате всё то же. Только спина ныть начала: кресло, чёрт бы его. Встаю, тихо, чтобы не скрипнуло. Подхожу к кровати. Смотрю на неё сверху. Она не шевельнулась. Но на подушке — тёплое углубление, чуть глубже, чем было. Она, наверное, переворачивалась, когда меня срубило.

Я ловлю себя на том, что стою и считаю вдохи. Пять. Шесть. Семь. Глупо. Отступаю. Снова кресло? Нет. Мне — не двадцать. Я — не железный.

Я снимаю только часы. Кладу на тумбу. Кровати широкие делали для богатых и виноватых — с обеими ролями мне жилось тесно, но место — есть. Край свободен. Я тяну покрывало на себя ровно настолько, чтобы не шуршало. Ложусь. Спина параллельно краю. Один локоть согнут под голову. Второй — поверх одеяла. Между нами — расстояние, достаточное, чтобы мы не касались друг друга.

Мне хочется слышать, как дышат родные мне люди, — оправдываюсь перед собственным зверем.

Саша всхлипывает во сне. Я готов уже встать — но нет, затих. Ольга шевелит пальцами — рефлекторно, как будто что-то держит во сне. Её ладонь на простыне в десяти сантиметрах от моего плеча. Не больше. Я сжимаю зубы, ощущая, как в груди смешно дрожит что-то, как у пятнадцатилетнего подростка.

Не трогай, — сам себе приказываю. Команды работают лучше, чем уговоры.

Я закрываю глаза. Думать о работе? О Камышеве? О суде? Да. Но мысли крошатся, как сухарь в супе. Они хотят разойтись и раствориться. Я изо всех сил держусь на поверхности — как в бассейне: вдох, толчок, рывок. Ещё. Ещё. А потом — меня затягивает, и уже не вода, а что-то мягкое и, чёрт возьми, безопасное. Сколько лет я этого слова не употреблял к себе.

Меня будит запах. Не резкий и не новый — тот же молочный, тёплый, чуть сладковатый. Он становится плотнее, как будто кто-то пододвинул чашку с горячим молоком ближе к носу. Я открываю глаза — не сразу понимаю, где я. Потолок. Тёплая тень ночника. И… её волосы — совсем близко. Она повернулась во сне, и между нами стало меньше воздуха. Нет, не касаемся. Но ещё немного — и касались бы. Я слышу, как она выдыхает мне в ключицу — едва-едва, дыхание не касается кожи, только звук. Это странным образом держит собранным, как если бы на меня положили руку с просьбой «не двигайся».

Я в этот момент особенно отчётливо понимаю, насколько тонка грань между мужским и звериным. И насколько важно уметь стоять на ней, не свалившись. Пол-шага — и будет предательство. Пол-слова — и будет не то. Я не делаю ни шага, ни слова. Делаю вдох. Сдержанность — тоже мышца. У меня она уже на грани, но пока окончательно не атрофировалась.

Саша слегка шевелится. Воздух в его вздохе смешнее, чем у взрослых. Я на автомате разжимаю один глаз, смотрю в сторону колыбели. В порядке. Дышит ровно. Подбородок под углом. Всё правильно. Я закрываю глаз обратно.

Я, конечно, собирался не спать. Смешно. Сон — это как вода из моего утреннего бассейна: если её много, она найдёт путь. И во мне, как ни странно, больше нет этой патологической готовности к бою каждую секунду. В этом ритме — где женщина дышит рядом, а ребёнок — в пределах руки — мой зверь смирно кладёт голову на лапы. Он не уходит. Он — рядом. Но он согласен подождать.

Я не знаю, в какой момент меня накрывает окончательно. Может, когда дождь снаружи переходит из шёпота в барабан — редкий, уверенный. Может, когда у Ольги в горле появляется тихий сонный звук — не храп, нет, просто знак, что тело полностью сдалось ночи. Может, когда Саша, вздохнув, делает паузу на долю секунды больше — и сердце на полудара замирает, а потом снова входит в норму. Я точно знаю только одно: я засыпаю не как человек, который рухнул. Я засыпаю как человек, который занял позицию.

Сплю.