Глава 35

Ольга

Я сижу на жестком пластиковом стуле в коридоре больницы, прижимая руки к груди так сильно, будто от этого зависит моя жизнь. Вокруг — запах антисептиков, гул кондиционеров, шаги по кафелю и негромкие голоса. Всё сливается в фон, и только внутри меня гремит одна мысль: он там. На операционном столе. И всё может закончиться.

Кажется, что время не движется. Минуты тянутся, как холодная жвачка. Я кусаю губы до крови, лишь бы не расплакаться. Не здесь. Не на глазах у чужих людей.

Я не должна плакать. У меня есть сын. Он дома, с няней. Я надеюсь, что он спит, сопит своим маленьким носиком, дёргает ручкой во сне. Надеюсь, что няня качает его так же бережно, как я, и что он не чувствует, как страшно его маме.

Но внутри всё дрожит. Как мне самой заснуть, если я не знаю — проснётся ли завтра Ярослав?

Я впервые в жизни боюсь так сильно. Не за себя. За него.

Перед глазами всё время всплывает та сцена. Его фигура на сцене, уверенная, спокойная. Его голос. Его взгляд, которым он нашёл меня в толпе. А потом — хлопок. Тишина, разорванная мгновением. И он, хватающийся за шею, за белоснежный воротник, на котором расползается алое пятно.

Я всё ещё чувствую этот ужас, когда он повалился на пол, когда вокруг закричали люди, когда чьи-то руки оттолкнули меня в сторону. Я пыталась прорваться, я звала его по имени, но вокруг было слишком много людей, слишком много суеты.

Теперь он здесь. За закрытой дверью. И я ничем не могу помочь.

Я поднимаюсь, начинаю ходить туда-сюда по коридору, потому что сидеть невозможно. Пол холодный, кафельный. Стены белые. Всё бездушное, стерильное, будто специально созданное, чтобы ты чувствовал себя песчинкой.

Наконец дверь распахивается. Из операционной выходит врач — высокий, усталый мужчина в синей шапочке и маске, спущенной на подбородок. На его лице отпечаталась ночь, проведённая в крови и напряжении.

— Вы… родственница? — спрашивает он.

Я киваю. Голос предательски дрожит: — Как он?..

Врач снимает перчатки, сжимает их в комок и долго смотрит на них, прежде чем ответить. — Он всё ещё в очень тяжёлом состоянии. Поражена правая подключичная артерия и трахея. Кровопотеря огромная. Мы сделали всё, что могли, но прогнозы осторожные.

Я вцепляюсь пальцами в край халата врача, даже не замечая этого. — Но… когда он придёт в себя?

Мужчина качает головой. Его глаза усталые, но честные. — Сейчас вопрос не в этом. Сейчас вопрос — останется ли он жив.

Словно ледяная рука сжимает моё сердце. Воздух становится густым, я едва могу дышать. Жив… или нет. Так просто. Так страшно.

— Нет… — выдыхаю я, — нет, он должен… он не может… Слёзы предательски катятся по щекам, и я не в силах их остановить.

Врач кладёт руку мне на плечо. Его голос спокоен, но в нём нет ни капли утешения: — Мы сделали всё возможное. Сейчас многое зависит от его организма.

Я смотрю на дверь, за которой он лежит, и внутри всё рвётся. Как он там? Один, среди трубок и холодных приборов. Такой сильный, властный, огромный — и вдруг беспомощный, зависимый от капельниц и чужих рук.

Я не должна его терять.

Врач говорит дальше: — Нет смысла сидеть здесь всю ночь. Вы истощены. Вам нужно поехать домой, поспать. Если будут новости, я лично вам позвоню.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не нахожу слов. Он прав. Я устала так, что руки дрожат. Голова гудит. Я чувствую, как тело вот-вот сдастся. Но уйти — значит оставить его одного.

— Я… я не могу, — шепчу я. — Он там… один.

— У него есть мы, — мягко, но твёрдо отвечает врач. — Поверьте, мы сделаем всё, что можем. А вы должны заботиться о себе.

Я прикусываю губу. Малыш. Да. У меня есть Сашенька. Он ждёт меня. Он не понимает, что происходит, но он чувствует. И он нуждается во мне.

Я стираю слёзы с лица, хотя руки дрожат. — Если… если хоть что-то изменится…

— Я вам позвоню, — кивает врач. — Идите.

Я смотрю на дверь в операционную в последний раз. Шепчу внутри себя: держись, Ярослав. Пожалуйста. Ради меня. Ради сына. Ради нас.

И разворачиваюсь, делая шаг к выходу. Каждый шаг даётся тяжело, словно я оставляю за этой дверью часть себя.

Вызываю такси и еду домой.

Машина мягко катится по ночной Москве, и огни города расплываются в моих глазах. Я держусь за подлокотник, будто за спасательный круг. В голове всё крутится, будто сломанная киноплёнка.

Ярослав.

Платье. Его взгляд, когда он сказал, что я должна блистать. Его рука на моей спине, когда мы поднимались по ступенькам. Камеры, вспышки, шёпот. И он рядом, уверенный, будто всё вокруг принадлежало только ему.

И тот момент — когда Катя с колким голосом спросила меня, кто я ему. Я растерялась, я не знала, что сказать. А он подошёл, обнял сзади и сказал: мама моего чудесного сына . Эти слова прожгли меня насквозь. Я не забыла, как его губы почти коснулись моего виска, и мне пришлось сделать усилие, чтобы не закрыть глаза и не потеряться в этом.

Потом сцена. Его сдержанная улыбка, его голос — уверенный, глубокий. Я сидела, и сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышали все. Я думала: какой же он классный. Как же я… — и не договорила даже самой себе.

А потом — кровь.

Я вжимаюсь в сиденье такси и закрываю лицо руками. В груди опять поднимается паника. Но я заставляю себя дышать глубже. Он должен выжить. Он просто обязан.

Пытаюсь оттолкнуть страшные картины и возвращаюсь к другому. К тому, что было раньше. Его глаза в ту ночь, когда я рожала. Его ладонь, которая держала мою руку, пока я кричала от боли. Его голос, твердый, спокойный: Пока я здесь, ничего не случится.

Наш утренний завтрак, когда он принес еду прямо в комнату. Его редкая, почти мальчишеская шутка. Наш смех. Его глаза, когда он сказал: Сегодня я буду танцевать с самой красивой женщиной.

Прогулка в лесу. Коляска. Его шаги рядом. И наш поцелуй — первый, робкий, почти неловкий. Как будто всё вокруг исчезло, и остались только мы.

Слёзы катятся по щекам, я стираю их ладонями, но они появляются снова. Всё это — как сон. Но слишком реальный, слишком близкий.

Машина тормозит у дома. Я расплачиваюсь, даже не глядя на водителя, и почти бегу к крыльцу. Внутри темно.

Я замираю на пороге. Слишком тихо.

Я знаю этот дом: обычно тут слышны шаги, и мягкий голос домработницы, где-то наверху — сонное бурчание малыша. Но сейчас… ничего. Ни звука.

Я поднимаюсь по лестнице, сердце стучит всё громче. Рука дрожит, когда я толкаю дверь в спальню.

Колыбелька.

Пустая.

— Нет… — вырывается у меня сипло.

Я подбегаю к ней, касаюсь матраса — он холодный. Значит, малыша здесь нет уже какое-то время.

— Сашенька? — голос срывается. — Сашенька, ты где?..

Внутри поднимается ужас. Я хватаюсь за голову, за волосы. Пытаюсь убедить себя, что няня… да, няня могла унести его в другую комнату. Покачать. Чтобы я не волновалась. Всё просто. Всё объяснимо.

— Лариса?.. — кричу я, голос звенит в тишине. — Татьяна Васильевна?..

Но в ответ — только эхо и скрип половиц.

Я вылетаю в коридор, бегу в соседнюю комнату, потом в другую. Пусто. Двери распахнуты, кровати заправлены, нигде ни души.

— Нет, нет, нет, — шепчу я, уже задыхаясь.

Темный дом давит со всех сторон. Каждая тень кажется чужой фигурой, каждая щель — ловушкой. Я хватаюсь за перила, ноги дрожат.

Малыш исчез.

Сашенька.

Моё сердце, моя жизнь. Его нет.

Я падаю на колени посреди коридора и закрываю лицо руками. Слёзы жгут, горло сжимает, дыхание сбивается.

______________________________________________________