Глава 34

Ольга

Ярослава приглашают на сцену. Ведущий, улыбчивый, с безупречно выверенным голосом, объявляет его как одного из главных инвесторов и идейных вдохновителей девелоперского проекта, в честь запуска которого сегодня собрался весь этот сверкающий зал.

— Прошу вас, — мужчина в дорогом костюме, с которым Ярослав только что беседовал, наклоняется к нему.

Ярослав слегка кивает и оборачивается ко мне. Его ладонь всё ещё на моей талии, и я невольно замираю, когда он чуть нагибается, чтобы сказать тихо, почти на ухо:

— Пару минут. Не скучай.

Я киваю, хотя внутри всё противоречиво: мне не хочется его отпускать.

Он быстро осматривает зал, взгляд останавливается на том пожилом мужчине, с которым они беседовали ранее. У него добродушное лицо, седина придаёт образу внушительность, а глаза смотрят тепло, словно он всегда готов подставить плечо.

— Составьте даме компанию, — говорит Ярослав ровно, но в голосе слышится уважение.

— С удовольствием, — отвечает тот и чуть склоняет голову передо мной.

Ярослав задерживается на миг. В его взгляде мелькает что-то вроде обещания — «я вернусь». И потом он идёт по ковровой дорожке к сцене.

Я остаюсь рядом с пожилым господином, машинально улыбаюсь. Он представляется — оказывается, бывший замминистра, теперь в совете директоров. Его речь неспешна, он задаёт простые вопросы: как мне на вечере, удобно ли здесь, нравится ли музыка. Я отвечаю коротко, но вежливо. На самом деле всё моё внимание приковано к сцене.

Там — он.

Ярослав поднимается уверенно, не спеша. Сдержанная улыбка, прямая спина, чуть напряжённые плечи. Весь зал будто подтягивается вслед за ним, ловит каждое движение.

Музыка стихает. В зале становится тихо, только слышны редкие покашливания, шорох платьев.

Он берёт микрофон. На секунду задерживает паузу, словно проверяет, готова ли публика. Потом его голос разносится по залу — твёрдый, ровный, глубокий:

— Дамы и господа. Спасибо, что вы здесь сегодня. Для меня большая честь говорить об этом проекте.

Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Он другой, когда говорит так — собранный, сосредоточенный, но в каждом слове чувствуется сила и вера.

— Мы верим в то, что строим будущее, — продолжает он. — Этот проект — не только коммерческая инициатива. Он имеет важное социальное значение. Это рабочие места, это инфраструктура, это развитие целого региона.

Ярослав чуть поворачивает голову, взгляд скользит по залу. И мне кажется, что он смотрит именно на меня.

— И я горжусь тем, что работа одобрена и поддержана на уровне нескольких министерств, — говорит он. — Мы вместе делаем шаг вперёд…

Его голос звучит так уверенно, что я на секунду забываю обо всём. О том, что я здесь чужая, что у меня нет ни роскошных украшений, ни вечерних нарядов, кроме этого единственного платья, выбранного нами сегодня. Забываю о том, что все эти люди смотрят на меня с любопытством и завистью, что их взгляды прожигают спину и будто оценивают каждое моё движение. Даже о том, что я всегда боялась его самого — его силы, его власти, его резкости.

Всё это исчезает. Я просто смотрю. И думаю: какой же он классный.

Стоит на сцене — высокий, уверенный, собранный. И в нём нет ничего нарочитого. Он не позёр, не актёр, не человек, который пытается понравиться публике. Нет. Он другой. Его уверенность — естественная, она в каждом жесте, в том, как он держит микрофон, как бросает взгляд в зал. В том, как делает паузы, чтобы его слова звучали ещё весомее.

Музыка стихает, свет прожекторов ложится на его лицо, и я ловлю себя на том, что не могу отвести глаз. Мой Ярослав? Я сама вздрагиваю от этой мысли, но она такая естественная, что я не могу её отогнать.

Люди вокруг слушают, кивают, улыбаются, кто-то явно одобряет, кто-то просто делает вид, но все без исключения внимательны к нему. В этот момент он принадлежит залу. Всем им. Но я чувствую — он мой. По крайней мере, сейчас.

Как он говорит… Не сухими заученными фразами, не теми высокопарными речами, которые обычно произносят на подобных мероприятиях. В его словах есть что-то личное, какая-то искра. Словно он действительно верит в то, что говорит, и это ощущают все.

Я смотрю на него и думаю, что никогда в жизни не встречала мужчину, который так естественно сочетал бы силу и спокойствие. В нём есть что-то хищное, да. Это я видела не раз. Его жесткость, его холод. Но сейчас, глядя на него под светом этих прожекторов, я понимаю: он умеет быть и другим. Уверенным, но не давящим. Твёрдым, но не жестоким.

Я видела, как девушки в зале провожают его взглядами. Как шептались, как поправляли пряди волос, как чуть приподнимали подбородки, когда он смотрел в их сторону. Они хотят его внимания.

Но он вдруг поворачивается к залу так, что его глаза встречаются с моими. И я чувствую, что всё остальное неважно. Это не просто взгляд. Это признание. И я больше не сомневаюсь: для него я не пустое место.

Я вспоминаю, как он сегодня утром говорил, что хочет, чтобы я блистала. Что у меня красивая шея и что он хочет, чтобы все это видели. Тогда я смутилась. Подумала, что он сказал это просто так, чтобы убедить меня надеть платье. Но сейчас понимаю: он имел в виду гораздо больше. Он видел во мне то, что я сама давно не замечала.

И это чувство окутывает меня теплом. Я улыбаюсь. Сначала неуверенно, будто украдкой. Но потом шире, искреннее.

Я больше не думаю о том, что я чужая. Что у меня нет богатой истории или громкой фамилии, которая звучала бы так же внушительно, как фамилии тех женщин в дорогих платьях рядом со мной. Я думаю только о нём. О том, как его голос резонирует в зале, как он звучит — твёрдо, глубоко, спокойно.

Я чувствую гордость. Настоящую, обжигающую. Как будто я имею право гордиться им. Как будто я — часть его жизни.

Я сижу, держу бокал с водой в руках и понимаю: это лучший мужчина, которого я когда-либо знала. И, возможно, самый страшный. Но именно поэтому — настоящий.

И внутри меня рождается опасная мысль: я хочу быть рядом. Не только потому, что мы связаны ребёнком. Не только потому, что он — защита. А потому что он — Ярослав.

И вдруг — хлопок.

Глухой, будто кто-то уронил что-то тяжёлое.

Но зал мгновенно напрягается.

Ярослав вздрагивает.

Его рука поднимается к шее.

Я вижу, как по белому воротнику сорочки медленно расползается красное пятно.

Сначала тонкая струйка, потом всё больше.

Мир будто замедляется.

Люди застывают, кто-то вскрикивает.

У меня перехватывает дыхание, ноги сами делают шаг вперёд.

Он стоит на сцене, держится рукой за шею, и кровь стекает по пальцам.

Звук микрофона падает на пол, раздаётся мерзкий скрежет. В зале — тишина, такая, что слышно только, как у меня в груди бешено стучит сердце.

Я хочу закричать, но из горла не выходит ни звука.

Мир будто проваливается в вату: шумы гаснут, лица людей становятся размытыми, но одно — яркое, живое, страшное — перед глазами. Ярослав. Он держится рукой за шею, кровь всё сильнее пропитывает белую ткань, скатывается вниз по воротнику, капает на сцену.

— Господи… — вырывается у меня шёпотом, и в этот же миг ноги сами несут меня вперёд.

Кто-то кричит. Кто-то хватает меня за локоть, пытаясь остановить, но я вырываюсь, не слыша ни слов, ни возмущённых возгласов.

Только одно: Ярослав.

В зале поднимается хаос. Женщины вскрикивают, мужчины растерянно оглядываются. Слышны резкие команды охраны, гулкие шаги. Но всё это для меня — фон, как будто далекий, чужой.

Я вижу только его.

Он пошатнулся, согнулся чуть вперёд, но не падает. Чёрт возьми, он даже сейчас держится на ногах, упрямо, словно силой одной воли не позволяет себе упасть перед этим глянцевым залом.

— Ярослав! — мой голос наконец вырывается, хриплый, сорванный. Я не помню, как преодолеваю эти метры до сцены, как вскарабкиваюсь по ступеням. Всё будто в тумане.

Он поворачивает голову. Взгляд мутный, но цепкий. И он смотрит на меня. На меня.

Кто-то уже рядом. Мужчины в костюмах, охрана, растерянные врачи, которых вызвали из зала. Но они словно где-то за моей спиной. Я — рядом. Я хватаю его за руку, за ту, что прижата к шее. Его пальцы липкие от крови, горячие.

— Держись… держись, прошу тебя… — бормочу, не осознавая, что говорю вслух.

— Уберите её! — слышу чей-то голос сзади, чужой, властный.

— Скорая в пути! — докладывает кто-то. — Две минуты!

Один из охранников уже снимает пиджак, другой достаёт аптечку. Я слышу глухие команды, движение вокруг. Но всё это будто в пленке.

Крики, шаги, хлопанье дверей. Сквозь суету вбегает бригада скорой. Люди в белых халатах, быстрые движения, строгие команды.

Меня оттесняют, но я цепляюсь за его руку, не отпускаю.

— Девушка, мешаете! — резко говорит врач.

Они начинают работать — повязки, жгуты, какие-то пакеты. Кровь всё ещё течёт, но уже не так. Его уносят. Я бегу следом, ничего не слыша, ничего не понимая. Только одно в голове: не отпустить.

Мир сузился до трёх точек: её пальцы на его шее, мои на его плече, его взгляд на мне. В этот взгляд входит всё — злость на боль, раздражение на слабость, желание удержаться, упрямство, которое я уже знаю. Он моргает медленно, как будто глаза — это тяжёлые шторы, и их надо раздвигать усилием.

— Давление падает, — говорит кто-то справа. — Катетер, — отвечает врач. — Трамал не надо, пока не стабилизируем. Гемостатик есть? — Есть. — Прижимаем. Давайте.

Чужие руки становятся продолжением моих. Я различаю голоса, как голоса в радиопостановке: низкий — спокойный, высокий — торопливый, женский — командный, ещё один — «да, да», «сюда», «держите». Я удивляюсь, как всё вокруг умеет быть одновременно ужасным и правильным: все знают, что делать; даже крики правильные — стихли там, где мешали, и остались только нужные.

Его уносят. Это происходит внезапно: только что он был передо мной, в моих ладонях, в моём дыхании, и вот — он уже на носилках, на синей ткани; металл ножек щёлкает, как пружины в игрушке. Охранник подхватывает носилки с одного края, фельдшер — с другого. Врач идёт рядом, держит марлю, прижатую к шее, пальцы белеют от давления. Микрофон валяется на сцене, как выброшенный якорь — никому до него нет дела.

— Мы с ним, — кто-то из его людей бросает короткую фразу, и трое уже оформляют коридор из тел — живой, плотный коридор, который раздвигает толпу. Я бегу следом. Подол платья едва не запутывается в ногах — я подхватываю ткань, прижимаю к бедру. Каблук раз — скользит по полированному дереву, но я удерживаюсь.

В фойе — другое освещение: холодное, синие блики на стекле. Шум становится громче, как будто стены в зале держали его, а здесь он вырывается наружу. Слева кто-то плачет; справа кто-то уже отчитывается по телефону глухим, сухим голосом, как будто говорит о погоде: «Состояние тяжёлое. Да. Везут. Да, жара нет». Я хочу оглянуться — кто это? — но не оглядываюсь. Мир сужен.

Двери распахиваются — массивные, стеклянные, тяжёлые. У входа тянет уличным воздухом — прохладным, с запахом мокрого асфальта и бензина. На улице темнее, чем внутри; огни машин выглядят чужими глазами. Скорая уже здесь — белая, с красной полосой, с открытыми дверями. Внутри — мягкий зелёный свет, как в аквариуме. Я впервые понимаю, почему людей успокаивает вид «скорой»: в её прямоугольной пасти есть порядок.

— Отойдите, — просит фельдшер. — Ему воздух нужен. — Я с ним, — говорю я. Голос дрожит, но это заявление, не просьба. Врач бросает короткий взгляд: — Сзади. Не мешайте. Сядете на край. Двери закрываем.

Меня вжимает в узкий проход — я прижимаюсь спиной к металлической стенке. Носилки щёлкают в пазах, фиксируются. Он рядом — на расстоянии вытянутой руки. Его лицо бледнеет на глазах, как бумага, окунутая в молоко. Врач наклоняется над ним так близко, что её короткая чёлка почти касается его щеки. Она что-то шепчет — нет, не шепчет, просто говорит низко: «Смотрите на меня. Глаза. Смотрите». Он смотрит. Неподвижно, сосредоточенно. Не на неё — сквозь неё, в меня. Я не уверена, что он меня видит. Но мне нужно, чтобы он думал, что видит.

Сирена взвывает — резкий, режущий звук. Машина дёргается, как взбесившаяся лошадь, и тут же устремляется вперёд. Неровности дороги отзываются в позвоночнике; металлические поверхности звенят, как натянутые струны. Врач фиксирует капельницу, фельдшер нащупывает вену, лента манжеты давления стягивает его предплечье — прибор пикает. Я считываю цифры, не успеваю осознать, но понимаю одно — их недостаточно.

— Как вас зовут? — неожиданно спрашивает врач, не поднимая головы. — Ольга, — слетают губы. — Я… я с ним. — Хорошо, Ольга. Дышите. Не теряйте сознание, — она говорит это так буднично, что я почти улыбаюсь абсурдности. — Если станет плохо — скажите. — Не станет, — говорю я, и голос вдруг оказывается ровным. — Я в порядке.

Я держусь за металлическую рейку, чтобы не качало. В голове всплывают странные, нелепые детали: как сегодня утром он ровнял манжету часов — одно движение, точное; как он поправил воротник сорочки — повернул вправо, влево, будто выравнивал мир; как он нажимал на дверную ручку локтем, чтобы не пачкать пальцы после кофе. Эти воспоминания захлёстывают, как тёплая волна, и на секунду мне кажется, что всё можно перемотать назад, как в старом кассетнике: щёлк — и снова утро, его рука на моей талии, спокойный взгляд.

— Давление стабилизируется, — сообщает фельдшер. — Пульс… держится. — Хорошо, — коротко кивает врач. — Через две минуты — будем.

Она вытягивает шею и стучит по перегородке: — Аккуратнее на повороте! Машина плавно укладывается в вираж, и я, чтобы не покатиться, упираюсь коленом в пол, локтем — в стену. Руки дрожат. Он моргает — раз, другой. Веки тяжелые. Я тихо произношу его имя, как пароль: — Ярослав. Ни просьбы, ни крика — просто факт. Его зрачок двигается под веком, на долю секунды появляется тёмная полоска радужки — он слышит.

Мы влетаем во двор больницы. Двери распахиваются, яркий жёлтый свет приёмного отделения режет глаза. Запах — смесь хлорки и резины, холодный и безличный. Носилки снимают с фиксатора, выталкивают наружу. Я на секунду теряюсь — что делать с руками, куда поставить ногу, — и просто бегу рядом. Пол под ногами меняется — от гладкой, почти зеркальной плитки к матовой, нескользкой, с чёрными резиновыми коврами на стыках.

— Кровотечение контролируемое, — говорит врач, скидывая на ходу одноразовый халат. — Операционная предупреждена? — Да! — отвечает мужчина в зелёном, вырастая из соседнего коридора. — Хирург в пути. Анализы — по пути заберём. Кто сопровождающий? — Я, — говорю я. Голос звучит неожиданно твёрдо. — Ждите здесь, — он указывает на полоску синего на полу — «ожидание». — Паспорт есть? Я киваю и провожу ладонью по гладкой поверхности клатча — молния, документы. Руки вдруг становятся неуклюжими, как в варежках. Я раздираю застёжку и нащупываю пластик. Передаю. Он быстро смотрит, записывает, возвращает.

Носилки уносят в дверь с табличкой «Только персонал». Белые створки хлопают. Тишина, возникшая после этого хлопка, почти физическая — как ватная пробка в ушах. Я стою и смотрю на закрытую дверь. Она ничего не обещает и ничего не объясняет — просто со вкусом хлорки.

— С вами всё в порядке? — рядом возникает та самая врач с короткими волосами. Теперь в её голосе — не команда, а участие. — Вам воды? — Да, — говорю я. — Нет… не знаю. Простите. Спасибо. Она кивает медленно, понимая, что любое слово сейчас — как лишнее движение скальпеля. Протягивает маленький пластиковый стакан и уходит, оставляя меня одну с этим коридором, в котором лампы гудят ровно, как дыхание огромной машины.

Я сажусь на край длинной лавки. Пальцы липнут — не от крови, от страха. Я протираю их салфеткой, которую даже не помню, как взяла. Салфетка становится розовой — «всё-таки кровь», — отмечает мозг равнодушным голосом. Я раскладываю её на коленях — ровно, как платок. Пытаюсь дышать. Получается.

Коридор дышит лампами. За белой дверью — движение, шорох, металлические звуки, слова, которых я не слышу. И вдруг — в этом пустом ожидании — меня догоняет мир, из которого я убежала: зал, свет, хрусталь, его голос, его взгляд, красное на белом. Я понимаю, что всё это — уже другая жизнь. Разделительная черта поставлена, и не мной.

Я поднимаюсь и делаю несколько шагов вдоль стены — туда и обратно. На стене — рамки с тревожно-успокаивающими «миссиями» и «ценностями» клиники; на столике — старые журналы с улыбающимися людьми на обложках, как из чужой вселенной. В углу стоит искусственная пальма, у неё чуть пыльные листья, на одном — крошечная трещинка. Я глажу этот лист — глупо, как ребёнок — и возвращаюсь на лавку.

Двери распахиваются на секунду — проносится каталка, в противоход — медсестра с лотком. Я ловлю взгляд санитарки — усталый, но не пустой. Она кивает мне — коротко, почти незаметно, как будто говорит: «Мы делаем». Этого достаточно, чтобы не разреветься.

Я вспоминаю, как он сегодня делал паузы, как говорил «вместе». И думаю, что «вместе» — это не зал и не проект. Это вот этот коридор, эта лавка, эта вода в пластиковом стакане, это моё «я здесь» без права на колебание. Я впервые не сомневаюсь. Никаких списков «за» и «против», никаких оправданий, никаких «но». Есть только одно слово, которое не нужно произносить вслух.

Я поднимаю глаза на часы над дверью. Стрелки едва заметно двигаются. Минуты, кажется, стали длиннее — густые, как мёд, и тянутся, тянутся. Я слышу собственный пульс в шее — он совпадает с гулом ламп.

Двери снова шевелятся. Я поднимаюсь, не успев осознать, что уже стою.