Глава 8

Ярослав

Я вхожу в ресторан. Холодный поток кондиционеров обволакивает меня, смешиваясь с густым ароматом дорогого кофе, жареного мяса и терпкого вина. Здесь всё слишком идеально — нарочито вылизано. Скатерти выглажены до хруста, бокалы выставлены как под линейку, на стенах — картины в тяжёлых золотых рамах.

Я знаю такие места. Их создают не ради еды и уж точно не ради уюта. Здесь договариваются, ломают, покупают и переписывают чужие судьбы — под соусом «высокого вкуса».

Ко мне почти сразу подходит администратор — высокий, холёный, с безупречной улыбкой на все тридцать два.

— Добрый вечер, — голос его мягкий, учтивый. — Будьте добры, назовите свое имя.

— Ярослав.

Он смотрит в свою планшет.

— Вас уже ждут. Разрешите, я провожу.

Я лишь киваю.

Он разворачивается, и я иду за ним по залу. Шорох его дорогих туфель по мрамору едва различим, и мне даже любопытно, как он репетировал каждое движение, чтобы производить впечатление.

У углового столика он останавливается, слегка склоняет голову:

— Ваш стол, — произносит с тем самым отточенным уважением, которое требует немалых усилий.

Я усмехаюсь краем губ и прохожу вперёд, не дожидаясь, пока он отодвинет для меня стул.

За столом уже сидит моя мачеха — Алла Борисовна.

Её невозможно не заметить — даже если бы она сидела среди сотни женщин. Время не сломало её — напротив, оно придало лицу четкости и уверенности. Эта женщина стареет красиво — дерзко, вызывающе, будто сама бросает вызов времени. Идеально уложенные волосы, серый шёлковый костюм, сидящий на ней так, словно ткань подчинялась её телу. На запястье — тонкий жемчужный браслет, и холод его блеска будто вторит её взгляду, от которого по коже пробегает стылый ток.

Она видит меня, и её губы растягиваются в улыбку. Но это не радость — скорее оскал.

— Ярослав, — она тянет моё имя так, будто пробует его на вкус, и этот вкус ей не нравится. — Сто лет не виделись.

Так вертится ответить: и нахрена мы встретились?!

— Давно, — отвечаю я сухо, присаживаясь напротив.

Она делает знак официанту, даже не спрашивая, чего хочу я. В этом вся она: всегда решала за других, всегда ставила свою волю выше. Ей было, мягко говоря, насрать на желания других. Она всю жизнь всем диктовала — жестами, взглядами, одним движением руки. И каждый раз, когда она так делала, люди подчинялись, словно это было естественно. Она не терпела равных. Для неё окружающие всегда были вторым сортом.

Перед нами тут же появляется бутылка вина, хрусталь бокалов звенит почти издевательски.

— Как перелёт? — её голос звучит безупречно, как вежливость, которой она никогда не чувствовала.

— Нормально, — киваю.

Она берёт бокал, делает маленький глоток. И молчит. Я тоже молчу. Между нами повисает тишина, натянутая, как струна.

— Ты сказала, что у тебя есть важный разговор, — смотрю на нее прямо, не моргая.

— Да. Есть, — мачеха чуть откидывается на спинку кресла и перекатывает бокал в пальцах. — Вопрос касается Игореши, — спокойно произносит она наконец. — Ему нужны деньги для переезда. Да и ребенок скоро появится – это растраты больший, тем более во Франции. А в нашей семье их много только у тебя, — улыбается так, словно комплимент сказала.

Вот это наглость!

Я хмыкаю, не притрагиваясь к вину.

— То есть, правильно понимаю: теперь я должен проспонсировать твоего сына?

Она чуть приподнимает брови.

— Он твой брат, Ярослав. Хоть и единокровный.

— К сожалению, — киваю.

Мачеха делает ещё один размеренный глоток.

— Ты всегда был эгоистом.

Капец просто! Вот кто бы говорил сейчас.

Я усмехаюсь.

— Забавно слышать это от женщины, которая всю жизнь думала только о себе.

В её взгляде мелькает тонкая искорка раздражения, но губы по-прежнему улыбаются.

— Я никогда не думала только о себе. Я думала о семье, — произносит она с подчёркнутой тяжестью. — Тебя вот воспитывала. Игоря.

— Да что ты говоришь, — я наклоняюсь ближе, стараясь, чтобы голос звучал тише, но жёстче. — Воспитывала? Ты?

Её улыбка чуть дрогнула. На долю секунды, но я заметил.

Она аккуратно ставит бокал на стол, скользит по мне взглядом. Прикидывает, стоит ли давить дальше.

— Удивительно, как ты любишь преувеличивать, Ярослав, — произносит она почти лениво. — Может быть, именно поэтому ты так и остался в стороне? Не смог встроиться. Не захотел.

— Я просто лет в пятнадцать замахался выслуживаться перед тобой, чтобы ты любила меня, так же как своего сына, — резко отвечаю.

— Я всегда любила вас одинаково…

Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди.

— Перестань, — перебиваю. — Я давно не мальчик и эти речи на меня не действуют.

В её глазах на миг мелькает сталь.

Я делаю паузу, позволяя её словам повиснуть в воздухе, и только потом спокойно, почти лениво отвечаю:

— Денег Игорю я тоже не дам, — я слегка наклоняюсь вперёд, не сводя с неё взгляда.

Тишина снова становится плотной, как бетон. Она не отводит взгляда, и я тоже.

С ней всегда нужно было быть предельно точным, собранным, сильным. Любая слабость — и она превращала её в оружие.

— Интересно получается, — её бокал замирает на полпути ко рту.

— Что тебе интересно?

— То, что ребеночка заделал ты, а кормить его должен Игорь?

— Во-первых, я его не заделал. Это ты полгода назад на этот самом месте просила, умоляла, чтобы я в очередной раз помог твоему «Игореше», — я делаю ударение на слове, и она морщится, будто я сплюнул ей прямо в бокал. — Заливала мне про общий генофонд, потому что у твоего сыночка, прости за прямоту, — пусто… А во-вторых, — продолжаю, наклоняясь чуть ближе, — ребенок, которого носит Ольга действительно мой. И Ольга с Игорем об этом узнают.

Её пальцы на мгновение застывают на ножке бокала:

— Нет!

— Да.

Телефон вибрирует на столе. Я бросаю взгляд на экран — Марат. Хм… Никогда он не звонит без острой на то необходимости. Никогда.

— Момент, — бросаю мачехе, поднимаю трубку. — Да, — коротко отвечаю.

— Ярослав Андреевич… — Марат запинается. Не похоже на него. Обычно он кремень А это что-то странное с ним. — Только что позвонили из клиники. Сказали… Ольга исчезла.

На долю секунды всё замирает.

Телефон в руке, кажется, сейчас треснет. На вдохе грудь наполняет воздух, но он кажется ледяным и вязким. В голове — тишина, только сухой, колотящийся стук сердца, будто это не моё тело, а чужая машина, дающая сбой.

— Повтори, — голос мой режет пространство, низкий, хрипловатый от сдерживаемого напряжения.

— Ольга исчезла, — тише говорит Марат.

Пальцы сжимают телефон так, что костяшки белеют. Кожа на висках будто стянулась, а глаза холодеют — внутри всё собирается в тугой комок, превращаясь в сталь. Я медленно поднимаюсь из-за стола. Каждое движение размеренное, контролируемое.

Кровь лупит в висках, словно сердце вбили молотком прямо в череп.

Челюсти сводит. Сквозь зубы вырывается почти беззвучное:

— Чёрт.

Комната будто сужается, стены давят. Но панике здесь нет места — только холодное, методичное бешенство. Крокодил не рвётся вслепую, он терпелив, пока не сомкнёт челюсти.

— Охрана говорит… она покинула территорию. Никто не видел, как.

Я поднимаюсь так резко, что стул грохочет об пол. Зал замолкает. Звон стекла, оборачиваются люди, официанты застывают. Мачеха что-то спрашивает, её губы шевелятся, но звук до меня не доходит.

— Сам где?

— В больнице.

—Понял. Я сейчас буду, — бросаю в трубку и отключаюсь.

Мачеха поднимается тоже. В её глазах впервые растерянность. Старая львица ощутила запах крови.

— Ярослав, что случилось?

— Это не твоё дело, — рявкаю я так, что она отшатывается. И выхожу.

Холодный воздух улицы ударяет в лицо, будто обухом. Я вдыхаю глубоко, но кислорода мало. В грудине жжет. Набираю номер главного врача. Он отвечает слишком быстро — значит, ждал.

— Где Ольга? — мой голос режет слух как лезвие.

— Ярослав Андреевич… мы сами в шоке…она была в палате… палата под наблюдением, охрана, камеры, всё…

— Всё?! — я почти рву горло в трубку. Прохожие оборачиваются, но мне плевать. — То есть, женщина на последних месяцах беременности исчезает из вашей, мать вашу, клиники и все?!

Он бормочет что-то — про проверку записей, про персонал. Я слушаю только гул собственной ярости.

— На высшем уровне?! — я давлю каждое слово, как ударом сапога по лицу. — Если бы был уровень, она бы сейчас была в палате.

Он замолкает. Я слышу его тяжёлое дыхание.

— Слушай внимательно, — произношу тихо, но от этой тишины леденит кровь сильнее, чем от крика. — У тебя десять минут, чтобы связаться с охраной, поднять все записи и доложить мне, что случилось. Если за десять минут я не получу ответы — ты сожжёшь свою карьеру собственными руками.

— Ярослав Андреевич… я сделаю всё возможное… — лепечет он.

— Не «всё возможное». Сделай, — я обрываю звонок.

Машина подаётся к крыльцу так быстро, что я и моргнуть не успеваю. Чёрный внедорожник скользит к тротуару. Я сажусь в машину так резко, что дверца едва не слетает с петель. Тяжелое кожаное сиденье прогибается подо мной.

— В клинику, — бросаю.

Снова включаю телефон.

— Марат…

— Да.

— Подними все связи, отследи персонал за последние сутки. Каждый вход и выход. Если понадобится — ломайте телефоны, лезьте в переписки. И ещё: соберите список всех, кто в последние недели интересовался мной. Полный отчёт.

— Уже делаем, — твёрже отвечает он.

Я отключаюсь и закрываю глаза на секунду. Перед внутренним взором — её лицо. Уставшее, но светящееся. Руки на округлом животе. Внутри что-то рвётся, но снаружи я — камень.

Я смотрю в окно, но перед глазами — только Ольга. Жаркий вечер. Её лицо, когда я держал её на руках у машины. Маленька. Хрупкая. Без защиты.

Интересно, она ушла сама? Или её вывели?

Мысли вгрызаются в мозг. И каждая — хуже другой.

Если она решила бежать — я найду. Если ей помогли — я уничтожу. В любом случае — я верну её.

Звонок.

Принимаю.

— Нашёл кое-что, — говорит Марат.

Я киваю: говори.

— Камеры у соседнего здания. На них видно, как Ольга выходит одна. Без сопровождения. В белом халате, потом… она идёт к парковке и исчезает из зоны обзора.

Тишина. Она звенит, как лезвие ножа, готовое вонзиться в чью-то глотку. Значит сама ушла.

— Дальше?

— Дальше ничего, — отвечает Марат. — Камеры на соседних улицах не зафиксировали её. Либо свернула в переулок, либо… — он осекается, не договорив.

— Либо? — я бросаю взгляд, и он опускает глаза.

— Либо её подобрали. Но записи нет.

Я откидываюсь на сиденье. В груди горячо, будто в лёгких пламя.

— Мы пробиваем такси, — продолжает Марат. — Никто не вызывал через приложение. Возможно, ушла пешком.

Пешком значит…

— Дай мне весь квадрат в радиусе километра, — говорю я глухо. — Все камеры. Все заправки, магазины, остановки.

— Уже делаю.