Глава 40

Я моргнула, пытаясь осмыслить услышанное.

— Что?

— Вы меня слышите? — повторил он терпеливо.

— Конечно слышу, — прошептала я, растерянно глядя на доктора.

— Хорошо. — Он что-то быстро записал в блокнот, чиркая пером по бумаге. — Тогда ответьте, как вы себя чувствуете?

— Кто такая Ливия Коллет? — спросила я, и в моём голосе зазвенело раздражение.

Доктор поднял взгляд от записей. И тяжело вздохнул. Так вздыхают, когда ожидают услышать именно это, и это ожидание разрывает сердце.

— Ливия Коллет — это вы, — терпеливо произнес доктор, делая пометки огрызком карандаша в блокноте.

Я невольно рассмеялась. Звук вышел нервным, ломающимся, недоверчивым.

— Нет, — помотала я головой. — Я не Ливия Коллет. Вы меня с кем-то путаете…

— Вот как.

— Я — Эрисалия Гарзар, — отчеканила я, пытаясь вложить в эти слова всю свою волю, всю власть герцогини. — Я жена герцога Гарзара. Мне нужно домой. Моего мужа зовут Ильмаар. Если вы сообщите ему, что я здесь, он щедро вознаградит вас за...

— Понятно, — перебил он меня. Спокойно. Без удивления. Без возражений.

Именно это напугало сильнее всего. Не гнев, не насмешка, а эта убийственная, клиническая спокойность. Таким голосом разговаривают с душевнобольными.

— Нет, вы не понимаете! — Я попыталась сесть, но голова мгновенно взорвалась тупой, пульсирующей болью. Перед глазами заплясали тёмные пятна. — Я не сумасшедшая! Я Эрисалия!

— Я понимаю, что вы искренне в это верите, — произнёс доктор очень мягко. Он посмотрел на сиделку, которая стояла в дверях. Та виновато отвела глаза, словно они уже обсуждали меня сотни раз.

— Простите, — продолжил он, и его голос прозвучал как приговор. — Но герцогиня Эрисалия Гарзар умерла.

Я замерла. Воздух застрял в горле.

— Нет, — отпрянула я. — Как она могла умереть, если Эрисалия — это я? И я сейчас разговариваю с вами!

— Герцогиня, да будет ей милость на том свете, умерла три дня назад. Скончалась от отравления.

— Нет! — вырвалось у меня, словно крик дикого зверя.

— Сегодня состоялись её похороны, — добавил он, и в этой простоте фразы было больше жестокости, чем в любом крике. — Её предали земле в фамильном склепе Гарзаров. Об этом уже написали газеты…

Мир качнулся. Сильно. Жестоко. Стены комнаты, казалось, наклонились, давя на меня со всех сторон. Фантомная боль в животе вспыхнула с новой силой, напоминая о яде, о предательстве, о повороте ключа в замке.

— Это ложь! — закричала я, срывая голос. — Это чья-то подлая игра! Ливия... Кто бы вы ни были, я не Ливия!

Доктор молчал. Он смотрел на меня с той самой липкой, удушающей жалостью, которую я ненавидела больше всего на свете. Потом он медленно подошёл к небольшому столику у окна, взял в руки маленькое, тусклое карманное зеркало в медной оправе.

Некоторое время он смотрел на меня, взвешивая что-то в уме. А затем протянул мне зеркало.

— Я не хочу причинять вам боль, дитя моё, — тихо сказал он. — Но думаю, вам пора взглянуть на себя. И на нашу работу. Мы сделали всё, что могли… И, знаете, очень довольны результатом. Быть может, так вам удастся вспомнить себя…