Глава 81

В этот миг мне показалось, что воздух в комнате стал плотным, как стекло. Ещё одно движение, ещё одно слово — и оно треснет, осыплется острыми, невидимыми осколками нам под ноги.

Харджес застыл у двери, превратившись в безмолвную, напряжённую статую.

Я стояла посреди кабинета с тяжёлым деревянным ведром в руке, в грубом сером платье служанки, с влажной, пахнущей местной хлоркой тряпкой, перекинутой через локоть. И почему-то именно сейчас, в этой давящей тишине, я ощущала себя абсолютно обнажённой. Слишком много сказала. Слишком резко. Слишком по-эрисалийски. Я нарушила невидимую границу, переступив черту, отделяющую покорную и благодарную нищенку от хозяйки этого дома.

Ильмаар смотрел на меня долго. Его взгляд был осязаемым, тяжёлым, как физическое прикосновение. Сначала он скользнул по моему лицу, выискивая малейшую фальшь в чертах. Потом опустился на мои руки, красные от холодной воды и грубой ткани. На ведро. На штопаный подол платья. И снова вернулся к моим глазам.

— Где? — спросил он наконец.

Одно слово. Без гнева. Без насмешки. Без той ледяной, непроницаемой усталости, которой он вчера закрывался от меня, как броней.

И от этого мне стало по-настоящему страшно. Потому что сейчас он действительно слушал. Он перестал отмахиваться от моих слов.

— В шкатулке для писем, — сказала я.

Губы пересохли, потрескались. Я облизнула их, чувствуя солёный привкус страха, и заставила себя продолжить, удерживая его взгляд:

— В спальне герцогини. На самом дне.

Харджес резко втянул воздух, и этот звук прозвучал как треск сухой ветки.

Ильмаар не шелохнулся. Только пальцы, сжимавшие кружевную перчатку, стали белее, костяшки выступили под кожей, словно готовые прорвать её насквозь.

— В какой шкатулке?

Я закрыла глаза на мгновение, и память услужливо, до боли ярко воссоздала картинку.

— Резная. Тёмная, лакированная. С латунной застёжкой в виде дракона. Я хранила в ней письма. Приглашения. Старые визитные карточки. Всякую ерунду, которую почему-то не могла выбросить, хотя знала, что это сентиментальность.

Я открыла глаза, глядя прямо в тёмные омуты его зрачков.

— Вторая перчатка лежит там. Под стопкой бумаг. На самом дне.

Тишина стала почти невыносимой, вязкой, давящей на барабанные перепонки. Ильмаар смотрел на меня так, будто пытался не услышать. И одновременно боялся, что уже услышал слишком много, что почва под его ногами начала осыпаться.

Потом его взгляд медленно, лениво скользнул к двери.

— Я могу принести, — произнесла я. — Разрешите?

— Нет! — произнёс Ильмаар.

— Тогда давайте схожу я, — кивнул Харджес, направляясь к двери.

— Нет, Харджес. Стой на месте. Я знаю, что ты готов верить ей. А мне нужен незаинтересованный человек, — произнёс Ильмаар. — Поэтому вы находитесь здесь. Позовите горничную! Любую!

Я вздрогнула. Не Харджес. Почему не Харджес?

Словно ответив на мой немой, панический вопрос, из коридора донеслись быстрые, чёткие шаги. Старшая горничная появилась на пороге почти сразу. Видимо, стояла неподалёку. Или ждала распоряжений. Или подслушивала. В этом огромном, пропитанном горем доме теперь все подслушивали, словно ожидая нового удара судьбы.

— Милорд? — Марта низко присела в безупречном реверансе. Лицо её было строгим, собранным, безукоризненно пустым, как маска на похоронах. — Прошу прощения. Что она успела натворить?

— В покоях герцогини есть резная шкатулка для писем, — произнёс Ильмаар, не отрывая от меня взгляда. — Тёмное дерево. Латунная застёжка. Принесите её сюда.

На лице Марты не дрогнул ни один мускул. Ни тени удивления, ни вопроса.

— Сию минуту, милорд.

Она поклонилась и вышла, её крахмальная юбка тихо прошелестела о косяк двери.

Я смотрела ей вслед, и по спине пробежал холодок, заставивший меня поёжиться под мокрой тканью платья.

— Милорд, — тихо произнёс Харджес, делая шаг вперёд, — возможно, мне следует…

— Нет.

Ильмаар даже не повернул к нему головы.

— Пусть принесёт Марта.

Я поняла. Холодная, расчётливая логика его выбора ударила меня сильнее, чем пощёчина. Он не хотел, чтобы Харджес касался шкатулки. Не хотел, чтобы потом, если перчатка найдётся, можно было сказать: старик подыграл ей. Старик поверил в сказки. Старик что-то подложил.

Проверка должна была быть кристально чистой. Чужими руками. Руками женщины, которая смотрела на меня с нескрываемым презрением и ненавистью.

Я стиснула пальцы на деревянной ручке ведра так сильно, что заноза впилась в ладонь. Хорошо. Пусть. Мне нечего было бояться. Перчатка была там. Я знала это наверняка.

Я сама положила её в шкатулку через неделю после свадьбы. Тогда ещё смеялась над собой, пряча кружево под стопку приглашений. Думала, какая глупость — хранить вторую перчатку отдельно от первой, как какую-то реликвию. Но первая осталась у Ильмаара, а вторую я оставила себе. Как доказательство. Как память. Как смешную, девичью святыню, которую никто не должен был найти.

«Он выбрал меня», — думала я тогда, и сердце сжималось от нежности.

Какой же счастливой, слепой дурочкой я была.

В кабинете никто не говорил. Ильмаар стоял у портрета, но не смотрел на него. Я — возле двери, прикованная к месту тяжестью ведра. Харджес — чуть позади, неподвижный, как тень, отлитая из свинца. Свеча на столе догорела почти до конца. Пламя дрожало, то вытягиваясь вверх, то пригибаясь к фитилю, будто боялось этой тишины не меньше меня.

Я украдкой посмотрела на Ильмаара. Он смотрел на меня. И мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы Марта шла медленнее. Чтобы эта минута длилась дольше. Потому что пока шкатулку не принесли, у меня ещё была надежда. Глупая. Невозможная. Но живая, пульсирующая где-то под рёбрами.

Сейчас она войдёт. Поставит шкатулку на стол. Ильмаар откроет крышку. Найдёт перчатку. И тогда…

Нет, он не бросится ко мне. Не скажет: «Эрис». Не упадёт на колени, не станет целовать мои руки, умоляя о прощении. Я уже не была настолько глупой, чтобы верить в сказки. Но он хотя бы замолчит. По-настоящему замолчит. Не потому что устал от моих слов, а потому что впервые в жизни не сможет найти им логическое объяснение.

Шаги в коридоре. Марта вернулась.

В руках она несла шкатулку. Ту самую. Я узнала её сразу, и сердце болезненно, судорожно дёрнулось. Тёмное дерево. Резьба. Латунная застёжка. И маленький, едва заметный скол у правого угла, который я когда-то пыталась прикрыть лентой.

Моя шкатулка. Моя прежняя жизнь в доме Пейсаров, умещённая в чужих, холодных руках.

Марта вошла, поклонилась и поставила шкатулку на письменный стол.

— Как Вы приказали, милорд.

Она отошла на шаг, выпрямив спину.

Ильмаар медленно, словно во сне, подошёл к столу. Я невольно сделала шаг вперёд, но Харджес тихо, предостерегающе произнёс:

— Мисс Коллет.

Я остановилась, вгрызаясь в губы.

Ильмаар положил белую кружевную перчатку, которую держал, рядом со шкатулкой. Одну. Потом его длинные пальцы коснулись латунной застёжки.

Щёлчок прозвучал так громко. Крышка поднялась.

Я задержала дыхание, и мир сузился до этого маленького, тёмного пространства. Внутри лежали письма. Старые приглашения. Несколько засушенных, хрупких лепестков. Карточка с бала у графини Валлен. Тонкая голубая лента. Я помнила каждую мелочь, каждый изгиб бумаги.

Ильмаар не спешил. Он перебирал бумаги сам. Осторожно. Методично. Как следователь, ищущий улику. Как судья, выносящий приговор. Как мужчина, который смертельно боялся найти то, что ищет.

Приглашение. Карточка. Лента. Письмо. Ещё одно.

Он добрался до самого дна. Я почти улыбнулась, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы облегчения. Сейчас. Сейчас.

Его пальцы замерли. Потом медленно прошлись по пустому дереву. Раз. Другой. Третий.

Я перестала дышать. Нет.

Он наклонил шкатулку, чтобы свет из окна упал внутрь, высвечивая каждый сантиметр.

Пусто.

На самом дне не было ничего. Ни перчатки. Ни кружева. Ни даже белой нитки. Только тёмное, гладкое, безжалостно пустое дерево.

Я смотрела на шкатулку и не понимала, почему мир до сих пор стоит на месте. Он должен был рухнуть, рассыпаться в прах, потому что это было невозможно.

— Нет, — прошептала я.

Ильмаар медленно поднял голову. В его глазах не было торжества. Только холодная, выжигающая пустота.

— Нет, она была там, — мой голос стал выше, тоньше, чужим, срывающимся на визг. — Я сама её туда положила.

Марта тихо вдохнула. Не удивлённо. Осуждающе. Так вздыхают над ребёнком, пойманным на жалкой, прозрачной лжи.

— Я сама положила! — повторила я, уже громче, делая шаг к столу. — На самое дно. Под письма. Она была там!

Ильмаар смотрел на меня. Без ярости. Это было хуже. Гораздо хуже. В его глазах снова возводилась стена. Та самая. Холодная. Неумолимая.

— Вы были так уверены, мисс Коллет, — сказал он тихо.

Я шагнула к столу, протягивая руки.

— Милорд…

— Не подходите.

Я остановилась, словно наткнулась грудью на невидимое, раскалённое лезвие.

— Но она была там.

— Очевидно, нет.

— Была!

— Шкатулку принесла Марта, — он закрыл крышку. Тихо. Почти бережно. — Открыл её я.

Щёлчок. Крышка захлопнулась. И вместе с ней будто захлопнулась какая-то важная часть внутри меня, перекрывая доступ к воздуху.

— На дне ничего нет.

Я смотрела на его руку. На длинные, аристократические пальцы. На шкатулку. На одинокую перчатку рядом. И вдруг меня накрыло осознание, от которого похолодело внутри.

Если её нет… Значит, кто-то её взял. Кто-то был в моей комнате. Кто-то перебирал мои вещи. Кто-то нашёл то, что я спрятала так глубоко, так глупо, так по-девичьи бережно, что никто не должен был знать. Никто. Кроме меня.

— Кто-то забрал её, — прошептала я, глядя на Марту.

Марта резко вскинула подбородок.

— Разумеется.

Я повернулась к ней, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Что?

— Разумеется, теперь кто-то забрал, — сухо произнесла она, и в её голосе звенел яд. — Удобно.

— Марта, — тихо, предупреждающе сказал Харджес.

— Простите, мистер Харджес, но я скажу, — старшая горничная повернулась к Ильмаару, её спина выпрямилась. — Милорд, при всём уважении, эта женщина с первого дня говорит вещи, которые нельзя проверить. А когда появляется возможность проверить — доказательства внезапно исчезают. Вы не думаете, что она сумасшедшая?

Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной.

— Вы лжёте, — выплюнула я.

Марта повернулась ко мне, её глаза сузились.

— Осторожнее, Коллет.

— Вы лжёте! Вы что-то с ней сделали! Обыщите её! Проверьте! Перчатка лежала там!

— Я принесла шкатулку по приказу его сиятельства. Не открывала её. Не касалась содержимого, — её голос был стальным. — Возможно, она была там, в ваших фантазиях.

Я шагнула к ней, забывая о субординации, о страхе, о ведре в руках.

— Она была там.

— Довольно, — произнёс Ильмаар.

Не громко. Но комната сразу замерла, воздух стал густым и тяжёлым.

Я медленно повернулась к нему.

— Ильмаар…

Его лицо потемнело, черты заострились, превращая его в незнакомца.

— Не называйте меня так.

Слова ударили больнее пощёчины, выбивая почву из-под ног. Я отступила, чувствуя, как внутри что-то рвётся.

Он взял со стола белую перчатку. Ту, что была у него. Единственную. Сжал её в пальцах, словно душил.

— Вы хотели, чтобы я проверил. Я проверил.

— Но…

— И результат мне ясен.

— Нет.

— Да.

Он медленно подошёл ближе. Каждый его шаг отдавался в полу тяжёлым, глухим звуком, отмеряющим секунды моего поражения.

— Вы знаете достаточно, чтобы быть опасной, мисс Коллет. Но недостаточно, чтобы быть убедительной.

Я смотрела на него. И в этот миг ненавидела. Не за то, что не верил. А за то, что я, несмотря ни на что, всё равно хотела, чтобы он поверил. Чтобы он увидел меня.

— Кто-то убрал её, — сказала я, цепляясь за последнюю соломинку. — Значит, кто-то знал. И этот кто-то — отравитель! Он боится, что его выведут на чистую воду!

— Или вы просто ошиблись.

— Я не ошиблась!

— Все ошибаются, — он наклонился чуть ближе, и я почувствовала запах ветивера, смешанный с холодом. — Особенно те, кто слишком хочет играть чужую роль.

Мир дрогнул. Я улыбнулась. Сама не знаю как. Губы дрожали, но улыбка получилась почти настоящей, горькой и ломаной.

— Чужую?

— Да.

— Тогда зачем вы целовали мою перчатку?

Тишина.

Харджес закрыл глаза, словно готовясь к удару. Марта побледнела от дерзости, её рот приоткрылся.

Ильмаар застыл.

На одно мгновение в его лице что-то треснуло. Не маска. Глубже. Я увидела это: мелькнувшую боль, шок, оголённый нерв. И он понял, что я увидела. Его взгляд мгновенно стал страшным, хищным, защищающим свою уязвимость яростью.

— Вон, — произнёс он.

Одно слово. Тихое. Смертельное.

— Милорд… — начал Харджес, делая шаг вперёд.

— Вон, — повторил Ильмаар, не отрывая от меня взгляда, и в его голосе зазвенела драконья власть, не терпящая возражений. — И чтобы больше без моего разрешения она не входила в этот кабинет.

Марта тут же, с железной хваткой, схватила меня за локоть.

— Пойдёмте.

Я не двигалась. Я смотрела на Ильмаара. На мужчину, который держал мою перчатку так, будто она была последней живой частью меня. На мужчину, который только что снова осознанно выбрал не меня.

— Она была там, — сказала я тихо, глядя ему прямо в глаза. — Проверьте Марту! Я прошу вас! Проверьте старшую горничную!

Он не ответил. Только медленно, с неестественной плавностью отвернулся к портрету. И это оказалось хуже любого крика, хуже любого проклятия.

Марта дёрнула меня за руку, сильнее. На этот раз я пошла. Потому что если бы осталась ещё хоть на секунду, то либо заплакала бы, либо сказала что-нибудь такое, после чего меня действительно выбросили бы на улицу, как бешеную собаку.

Дверь кабинета закрылась за моей спиной с глухим, окончательным щелчком.

И только тогда, в полумраке коридора, Марта заговорила.

— Коллет.