Глава 80

Утро началось с серого платья.

Грубая некрашеная шерсть лежала на коленях тяжелой жесткой складкой, пахнущей дешевым хозяйственным мылом и едким крахмалом. Я сидела на краю узкой продавленной кровати и смотрела на эту униформу так долго, будто ткань могла сама шепнуть мне, как дышать в этом новом искалеченном мире.

“Соберись! Жизнь дала тебе шанс!” — пронеслось в голове. — “Думаешь, она раздает такие шансы направо и налево? Все могут переродиться тут же и вернуться домой? Думаю, нет! Я вообще не слышала ничего о подобном. Так что считай, что ты исключение! А это уже повод для оптимизма!”

Я вздохнула. А ведь это правда.

Вчера я была призраком, которого никто не видит и не слышит. Потом я была бездомной, у которой не было даже шанса выжить.

Сегодня у меня появилась работа.

Странно, но в иерархии этого дома это действительно считалось улучшением.

Я провела ладонью по колючей поверхности. Платье было безупречно чистым, аккуратно заштопанным у подола, но в нем не было ни капли жизни. Никаких кружев, ласкающих запястье. Никаких тонких прохладных пуговиц из перламутра. Никакого шелка, который скользил по коже, как вода.

Просто платье. Простая ткань. Простая жизнь.

Только вот я не была простой. И именно это знание жгло меня изнутри, как проглоченный уголь.

“Давай, герцогиня! Прочь высокомерие!” — произнесла я, чувствуя, как смертельная обида заливает душу до краев.

Если бы я знала, какие у жизни на меня планы, то я, быть может, была бы не такой нервной. Но если меня вернули, то, значит, планы были!

Я переоделась медленно, неловко застегивая мелкие тугие пуговицы, к которым мои пальцы, привыкшие к помощи горничных, не были приспособлены. Потом собрала темные волосы в тугую скучную косу и посмотрела в маленькое мутное от времени зеркало над умывальником.

На меня смотрела Ливия Коллет. Молодая женщина с бледным осунувшимся лицом и глазами цвета непонятного, но всегда разного, в которых за одну ночь поселилось слишком много невыносимой боли.

— Ну что ж, — тихо сказала я отражению, и мой хриплый голос показался мне чужим. — Раз уж ты решила жить, придется работать.

Отражение выглядело не слишком уверенным. Оно дрожало.

В дверь постучали. Резко, требовательно. Я вздрогнула, инстинктивно выпрямляя спину.

— Войдите.

На пороге возникла женщина лет сорока пяти. Высокая, сухая, как пергамент, с туго затянутыми в узел волосами и лицом, на котором даже сочувствие, наверное, выглядело бы как строгий выговор.

Она окинула меня взглядом с головы до ног. Не злым. Хуже. Профессиональным. Так осматривают трудновыводимое пятно на дорогой скатерти перед тем, как решить: отстирается оно или вещь придется безжалостно выбросить.

Ах, Марта. Старшая горничная. А ведет себя как вредная экономка.

— Я старшая горничная, Марта, — произнесла она, и в ее тоне не было ни приветствия, ни вопроса. — В этом доме не принято опаздывать, лениться, спорить и задавать лишние вопросы. Особенно тем, кого приняли без рекомендаций и с сомнительным прошлым.

Я молча кивнула, сцепив руки перед собой, чтобы скрыть дрожь. Прозвучало очень неприятно “сомнительное прошлое”, словно я на улицах собой торговала. Но я промолчала.

— Вы будете выполнять самую простую черновую работу, пока я не пойму, годитесь ли вы хоть на что-нибудь, кроме как пугать гостей своим видом.

— Да, мадам, — ответила я, стараясь не спорить.

Она чуть прищурилась. Очевидно, мой голос показался ей слишком мягким для прачки из трущоб. Или слишком воспитанным.

— Начнете с кабинета его сиятельства. Там еще не убирали с момента похорон. Так что ступайте!

Я подняла глаза, и холодный шип прошил позвоночник.

— Кабинета?

— У вас проблемы со слухом, Коллет? — тут же перешла на “ты” Марта.

— Нет, мадам.

— Тогда возьмите ведро, тряпки и щетку. Пыль убрать. Пол протереть. Книги не трогать. Бумаги не трогать. Перья, чернильницы, печати не трогать. Вообще ничего не трогать сверх того, что я сказала. Если испортите хоть один документ или сдвинете бумагу на миллиметр, вылетите отсюда быстрее, чем успеете произнести слово «простите».

Кабинет Ильмаара.

То самое место, куда раньше я входила без стука, с чашкой чая в руках. Где садилась на край его массивного стола, игнорируя его возмущенное: «Эрис, это важные документы». Где однажды заснула в глубоком кресле у камина, пока он до поздней ночи разбирал и перепроверял конторские книги, а проснулась оттого, что он осторожно, боясь разбудить, укрывал меня своим тяжелым камзолом.

Теперь я должна была мыть там пол.

Я взяла деревянное ведро. Оно оказалось тяжелее, чем я ожидала, ручка больно врезалась в непривыкшую к труду ладонь. Марта это заметила, ее губы дрогнули в подобии усмешки.

— Привыкайте, Коллет. В этом доме жалованье платят за работу, а не за красивые глаза и гордую осанку.

Я стиснула пальцы на деревянной ручке, чувствуя, как под кожей проступают мозоли.

— Я понимаю.

Нет. Не понимала. Не до конца.

Понимание пришло позже, когда я шла по знакомым, выложенным мрамором коридорам с ведром в руке, а слуги провожали меня взглядами. Любопытными. Настороженными. Некоторые — откровенно враждебными, полными брезгливого превосходства.

Я слышала шепот. Не слова, только шелест, похожий на шуршание сухих листьев. Но этого хватало, чтобы сложить фразу: самозванка. Безумная. Та самая. Герцогиня из Нижнего города, выдающая себя за покойную хозяйку.

Я шла прямо, не поднимая глаз, заставляя свои ноги ступать твердо. Гордая осанка герцогини плохо сочеталась с грязным ведром для мытья полов, но другой у меня не осталось.

У двери кабинета я остановилась. Сердце вдруг забилось быстрее, глухо и неровно, отдаваясь тупой болью в ребрах. Глупо. Там никого не должно было быть. Еще слишком рано. Герцог не принимал посетителей в такую рань. В это время он обычно был либо в библиотеке, либо в тренировочном зале, либо… либо сидел за столом всю ночь, если не мог уснуть, сражаясь с собственными демонами.

Я медленно, стараясь не скрипеть, приоткрыла тяжелую дубовую дверь.

В кабинете было тихо. И полутемно. Шторы еще не раздвинули, и утренний свет просачивался сквозь тяжелую бархатную ткань тонкими пыльными серыми полосами. В камине лениво тлели угли, источая запах холодного пепла. На столе горела одна, почти догоревшая свеча, оставляя на полированном дереве лужицы застывшего воска.

Я шагнула внутрь, намереваясь поставить ведро в угол.

И замерла.

Кабинет не был пуст.

Ильмаар стоял у стены. У моего портрета.

Высокий, неподвижный, в темном домашнем камзоле, со свободно распущенными волосами. Черные пряди падали на плечи, делая его моложе. И страшнее. Потому что сейчас в нем не было той ледяной, непроницаемой собранности, с которой он смотрел на меня вчера у ворот. Сейчас он был один. А когда Ильмаар оставался один, он переставал притворяться человеком, которому не больно.

Я сразу поняла: он меня не заметил. Моя серая фигура сливалась с тенями в углу комнаты.

Я должна была уйти. Должна была бесшумно поставить ведро, отступить, закрыть дверь и сделать вид, что ничего не видела. Это было бы безопаснее. Для нас обоих.

Но не смогла. Мои ноги приросли к паркету.

В его руке была перчатка.

Белая. Кружевная. Та самая.

Я узнала ее сразу, до дрожи в коленях. Правая перчатка из тончайшего кружева, которую я вручила ему в день смотрин. Тогда Ильмаар забрал ее себе и долго, с серьезным лицом, уверял, что выбрал меня не из-за этой глупой детали туалета.

Лжец. Милый, невозможный, прекрасный лжец.

Он смотрел на портрет так долго и так пристально, будто ждал, что женщина на холсте наконец моргнет, вздохнет и сойдет вниз, чтобы обнять его.

Я смотрела на него. На напряженные, окаменевшие плечи. На пальцы, сжимавшие хрупкое кружево так осторожно, будто оно могло рассыпаться в прах от малейшего грубого прикосновения. На его лицо, на котором застыло выражение такой беззащитной, оголенной тоски, что мне захотелось завыть.

И вдруг я поняла страшное.

Он действительно любил меня.

Не красиво. Не удобно. Не так, как герцоги любят жен, выбранных на смотринах ради выгодного союза.

А до боли. До безумия. До того состояния, когда взрослый, сильный, властный мужчина стоит утром в своем кабинете и держит в руках перчатку мертвой жены, как величайшую святыню.

И от этого осознания мне не стало легче. Наоборот. Стало в тысячу раз больнее.

Потому что он любил меня там. На портрете. В светлом, струящемся платье. С прежним, золотым лицом. С прежним именем. С прежними мягкими руками, которые он мог целовать, не испытывая ни капли отвращения.

А я стояла в нескольких шагах от него. Живая. Дышащая. В грубом сером платье служанки, пахнущая дешевым мылом и больничной хлоркой.

И он не узнавал меня. Не мог узнать.

Я прижала ладонь к груди, словно могла физически удержать сердце, которое вдруг сорвалось куда-то вниз, в липкую, холодную бездну.

Ильмаар медленно, почти ритуально, поднял перчатку к лицу.

Я перестала дышать. Время остановилось.

Он коснулся губами кружева. Очень осторожно. Почти невесомо. Так, будто боялся потревожить хрупкую память, запечатанную в нитях.

Горло сжалось тисками. Я хотела отвернуться, сбежать, исчезнуть, но не смогла пошевелить и мускулом.

В этот миг я ревновала.

К себе.

К мертвой Эрисалии, которая была для него святой, недостижимой, потерянной. К портрету, на который он смотрел с такой всепоглощающей тоской. К перчатке, которую он целовал нежнее, чем вчера смотрел на меня, живую, стоящую перед ним.

— Харджес, — негромко произнес он. Голос был хриплым, разбитым, лишенным всякой власти.

Я вздрогнула. Дверь за моей спиной открылась почти сразу. Старый дворецкий, должно быть, ждал в коридоре, не решаясь войти.

— Милорд.

Ильмаар не повернулся. Он только медленно опустил руку с перчаткой, не разжимая пальцев.

— Найдите вторую.

Пауза повисла в воздухе, тяжелая и звенящая.

— Милорд? — в голосе Харджеса прозвучало искреннее недоумение.

— Вторую перчатку, Харджес, — повторил Ильмаар, и в этой сухости была такая отчаянная, жалкая, ломающая душу надежда, что у меня перехватило дыхание. — Должна же она быть где-то.

Вторую.

— А что, если я скажу, где вторая перчатка? — усмехнулась я. — Тогда герцог мне поверит?

Мой голос прозвучал тихо, но в мертвой тишине кабинета он ударил, как выстрел.

Ильмаар замер.

Медленно, очень медленно, он повернул голову. И его темные, бездонные глаза встретились с моими.