Глава 79. Дракон

Я не знаю, что именно толкнуло меня в ту ночь. Тихая, почти незаметная уверенность в голосе Харджеса? Или просто гнилая, постыдная надежда на то, что мертвые иногда способны вернуться? Что-то из тех детских сказок, в которые я перестал верить еще до того, как научился читать.

“Сын. Посмотри на этих людей”, — слышал я голос отца. Даже сейчас плечо прогнулось под тяжестью его руки. — “В этом мире все лгут. Все. Нищие лгут, чтобы разбогатеть. Богатые лгут, чтобы получить влияние. Виновные лгут, чтобы избежать наказания. Этот мир лжет. Доктора лгут больным. Больные — докторам. Ты должен всегда помнить об этом. Никто не скажет тебе правду! Ни в лачуге, ни во дворце! Если правда — это валюта, то в этом роскошном зале все нищие!”

“Но ты же веришь маме!” — вздохнул я, пытаясь осознать, что все улыбки вокруг меня — ложь.

“Мать не может солгать. Я сразу же увижу, когда она лжет. Именно поэтому с ней я спокоен!” — произнес отец, пока другие кланялись ему. И тут же переводили взгляд на меня.

“А ты? Разве ты не лжешь?”, — спросил я, глядя, какими лучезарными улыбками одаривают нас присутствующие.

“Я тоже лгу. Но сейчас я говорю правду. Мы богаче других, потому что на нашей стороне правда. Я заинтересован в том, чтобы дом Гарзар выжил. Поэтому тебе я буду лгать в последнюю очередь, сын!”

“Тогда получается, что верить можно только себе?”, — спросил я, чувствуя, как мне становится грустно.

“О, себе ты верить не должен. Твое тело, твой разум — самые большие лжецы! Поэтому ты должен проверять себя! Каждый раз!”, — рассмеялся отец.

И сейчас я не верил себе. Но где-то в глубине души что-то меня мучило, тревожило. А что если… Я на секунду закрыл глаза и тут же помотал головой.

Нет. Мне нужны факты. Четкие, понятные факты.

В огромном зале библиотеки царила густая, давящая темнота. Я не стал звать слуг, не стал зажигать люстру. Не хотел чужих глаз, блуждающих в полумраке. Не хотел шепота за спиной, который неизбежно превратился бы в сплетни к утру. И уж тем более не хотел, чтобы кто-нибудь видел, какие именно фолианты я снимаю с самых верхних, запыленных полок.

Посмертная магия. Остаточная память души. О тонких границах между жизнью и смертью. Перенос сознания: мифы, ересь и опыты северных школ.

Я складывал тяжелые книги на массивный дубовый стол одну за другой. С глухим стуком падали кожаные переплеты.

Пыль взвилась в воздух, медленно оседая на рукавах моего камзола, на пальцах, на темную, отполированную поверхность дерева. Единственная свеча на столе дрожала, отбрасывая на стены искаженные, дерганые тени, похожие на корчащихся призраков.

Я открыл первый трактат. Потом второй. Потом третий.

Я читал быстро. Жадно. Зло.

Будто мог найти на пожелтевших страницах не сухое знание, а истину. Будто буквы могли сложиться в оправдание для моего разума.

«Сохранение личности после физической смерти теоретически возможно лишь при условии незавершенной магической связи. Однако, это только теория… На практике еще никому не удалось перенести душу из тела в тело».

Я замер. Воздух застрял в легких. Я прочитал строку еще раз, вглядываясь в выцветшие чернила, словно они могли изменить свой смысл. Потом следующую.

«…попытки ожидаемо провалились. Ни один зафиксированный случай не подтвержден достоверно. Большинство заявлений о возвращении следует относить к истерическим расстройствам, демонической одержимости, откровенному шарлатанству или частичной передаче воспоминаний через третьих лиц».

Я сжал пальцы на краю страницы так сильно, что пергамент жалобно хрустнул. Браслет был бездушным механизмом истины. И, как мне теперь с тошнотворной ясностью пришлось признать, он тоже мог быть испорчен. Сломан чьей-то умелой, злой рукой.

Я лихорадочно открыл другой том. Старый, пахнущий сухой гнилью и старой кожей, потрескавшийся от времени. На полях чей-то давно умерший маг оставил пометки острым, нервным почерком, словно писал их в бреду:

«Магистр Эвран на склоне лет пытался перенести собственную душу в тело молодого, здорового ученика. Опыт завершился мучительной смертью обоих. Свидетели клялись, что ученик заговорил голосом магистра, однако позднейшая инквизиторская проверка показала наличие предварительного гипнотического внушения участников процесса».

Я перевернул страницу, почти порвав ее.

«Одна служанка заявляла, что умершая госпожа вселилась в ее тело. Через три недели призналась в обмане ради финансовой выгоды. Она знала интимные подробности жизни умершей госпожи, чем и решила воспользоваться для получения ее имущества».

Следующая запись, выведенная дрожащей рукой:

«Некромант Риал Ост утверждал, что душа не умирает, а лишь ищет новый сосуд. В результате бесконечных опытов сошел с ума».

Подтверждений нет.

Эти слова повторялись на каждой странице, в каждом трактате. Как приговор. Как издевательская насмешка судьбы. Как единственное возможное спасение для моего рассудка.

Я захлопнул книгу и выдохнул с облегчением.

Глухой, тяжелый звук раскатился по библиотеке, поглощенный высокими сводами и бесконечными рядами молчаливых свидетелей.

Переселения душ не существовало.

Не было доказательств. Не было случаев. Не было ни одного надежного, неопровержимого свидетельства в истории магии.

Были мошенники. Безумцы. Одержимые. Жертвы внушения. И те, кто слишком отчаянно хотел верить в невозможное, чтобы не сталкиваться с реальностью.

Я медленно, с усилием выдохнул.

Вот и все. Мир снова становился понятным, четким, выстроенным по строгим законам логики. Ливия Коллет не могла быть Эрисалией. Мертвая жена не могла вернуться в чужом, изуродованном теле, пройти через вонь и грязь Нижнего города, явиться к моим воротам и смотреть на меня глазами женщины, которую я собственноручно похоронил три дня назад.

Не могла. Это абсурд.

Но тогда…

Я открыл глаза, фокусируя взгляд на почти догоревшей свече. Воск стекал по серебряному подсвечнику бледными, застывшими каплями, похожими на слезы.

Тогда откуда она знала про смотрины?

Про ту самую белую кружевную перчатку, которую я поднял с пола?

Про разговор в карете с Ламонтом, когда рядом не было ни одной живой души, кроме нас?

Здесь я могу предположить, что Ламонт как-то замешан в этой истории.

Но тогда откуда она знала, как Эрисалия пила чай? Две ложки меда. Никто, кроме меня и Харджеса, не знал этой мелкой, глупой детали.

Я резко поднялся. Тяжелый стул отъехал назад, с грохотом ударившись о деревянную полку.

Нет. Хватит.

Я позволил себе слишком многое. Слишком много вопросов. Слишком много постыдной слабости, которая разъедает мой разум, как кислота. Я — герцог Гарзар. Я не верю в сказки.

Если Ливия Коллет — самозванка, я выведу ее на чистую воду. Я задам ей такие вопросы, на которые не ответит ни одна подкупленная горничная.

Если за ней стоит тот, кто убил Эрисалию, я найду его. Я вырву эту тайну с корнем, даже если для этого придется сжечь весь город дотла.

Если крыса прячется в моем доме, я вытащу ее за хвост, прижму к стене и заставлю говорить, пока она не захлебнется собственной кровью. И она сдаст хозяина.

Я протянул руку к свече. И погасил пламя голыми пальцами.

Шипение. Резкий, тошнотворный запах паленой плоти. Боль мгновенно обожгла кожу, острая, жгучая, пульсирующая.

Настоящая.

Честная.

Не похожая на призрачные воспоминания. Не похожая на лживую надежду.

В наступившей темноте библиотека мгновенно изменилась. Она стала похожа на склеп. Холодный, каменный, наполненный запахом смерти и тлена. И там, среди мертвых книг и пепла невозможных теорий, я впервые, с леденящей душу ясностью, понял главное.

Я искал в этих книгах не доказательство того, что она лжет.

Я не хотел, чтобы она оказалась Эрисалией.

Потому что если это правда… если она действительно смотрела на меня теми испуганными, чужими глазами, то…

… я не знал, как жить дальше, не сойдя с ума от собственной непоправимой вины.