Глава 78. Дракон

Харджес глубоко вдохнул, словно ныряльщик перед погружением в ледяную воду.

— Я принес ей ужин.

— Сам? — я вскинул бровь.

— Да, милорд.

— Почему?

Он не ответил сразу. Я поднял глаза, сверля его взглядом.

— Харджес.

— Потому что она промокла. И потому что не ела со вчерашнего дня. И я решил не беспокоить служанок… Поэтому решил принести сам… — произнес Харджес.

— Ты теперь сам лично кормишь всех бездомных женщин, которые приходят к воротам и называют себя именем покойной герцогини?

Он побледнел, его кожа приобрела землистый оттенок.

— Нет, милорд.

— Тогда почему именно ее? — спросил я, понимая, что дворецкий что-то утаивает. И хочу знать, что именно!

— Вы приказали дать ей работу и оставить в доме.

— Я приказал дать ей работу, — отчеканил я, понижая голос до опасного шепота. — Не заботу. Не ужин с личной подачей от дворецкого! Это разные вещи!

Харджес склонил голову, смиренно принимая удар.

— Я понял, милорд.

Нет. Он ничего не понял. Или, что гораздо хуже, понял слишком хорошо.

— Что было на подносе?

— Суп. Свежий хлеб. Чай.

— Какой чай? — спросил я, вспоминая, что чай для слуг у нас закончился. Его привезут завтра. Остался только чай моей жены.

Дворецкий поднял на меня глаза. Всего на одно мгновение. Но этого хватило, чтобы я увидел мелькнувшую в них панику.

— Обычный черный чай, милорд.

— Не лги мне, Харджес. Ты взял любимый чай моей жены? Без разрешения?

Тишина стала плотной, удушливой. За окном дождь ударил по стеклу сильнее, будто кто-то бросил в окно горсть мелких, острых камней.

— Да, и добавил туда две ложки меда, — тихо, почти неслышно сказал он.

Я застыл. Воздух в легких превратился в стекло.

Воздух в кабинете вдруг стал ледяным. Две ложки.

Эрисалия любила чай с двумя ложками меда. Не с одной. Не с тремя. Именно с двумя. Я помнил, как смеялся над этой ее детской привычкой, называя это варварством.

«Ты пьешь не чай, Эрис. Ты пьешь сироп», — говорил я, наблюдая, как она морщит нос.

А она отвечала с той самой дерзкой, светлой улыбкой, которая растапливала мой лед: «Зато сладкий. В этом доме кто-то же должен быть сладким, раз ты такой невозможный».

Я резко отвернулся к окну, потому что воспоминание оказалось слишком живым. Слишком теплым. Слишком опасным. Оно обжигало изнутри, требуя выхода, но я запер его в самой темной клетке своего разума.

— Кто велел тебе положить мед?

— Никто.

— Она попросила? — спросил я, злясь на этот поступок.

— Нет, милорд.

— Тогда зачем?

Ответа снова не было. Только тяжелое, прерывистое дыхание старика.

Я медленно повернулся, и, должно быть, в этот момент я действительно выглядел как тот монстр, которым меня считали враги.

— Ты ей веришь, — внезапно осенило меня, а я смотрел на скромную фигуру дворецкого, застывшего посреди комнаты.

— Я этого не говорил, милорд, — произнес Харджес.

Я усмехнулся. Зло. Сухо. Без капли веселья.

— Великолепно. Мой безупречный дворецкий не знает, кто находится под моей крышей, но уже кормит ее любимым чаем моей мертвой жены.

— Милорд…

— Молчать.

Он замолчал. Хорошо. Хотя бы эта функция в доме еще работала.

Я подошел к столу и взял отчет ювелира. Бумага жалобно хрустнула в моих пальцах.

— Пришел отчет от магов. Браслет был поврежден, — произнес я, наблюдая за его реакцией.

Харджес резко поднял голову. В его глазах не было удивления. Там был страх.

Вот оно.

— Не случайно, — продолжил я, и мой голос стал похож на скрежет камня о камень. — Не временем. Не дефектом. Его изменили. Так, чтобы он показывал ложь там, где должен был показывать правду. Тонко. Аккуратно.

Харджес побледнел так сильно, что лицо стало серым, как пепел.

— Тогда госпожа…

— Не произноси это слово! — голос сорвался на хриплый рык, и я тут же возненавидел себя за эту слабость. Ненавидел комнату, пропитанную ее запахом. Ненавидел дождь. Ненавидел старика передо мной и женщину, которая спала где-то внизу в платье служанки. — Мы не знаем, что это значит. Мы знаем только одно: в доме есть человек, который имел доступ к браслету. Или к тем, кто мог его испортить.

— Да, милорд.

— И теперь, когда я начал расследование, у ворот появляется женщина, которая знает интимные подробности жизни Эрисалии.

Я швырнул отчет на стол.

— Слишком удобно. Кто-то кормит ее сведениями. Кто-то готовит ее ответы. Кто-то хочет, чтобы я поверил в невозможное.

— Зачем? — вопрос прозвучал тихо, но он был правильным.

И от этого я разозлился еще сильнее, потому что сам не знал ответа.

— Чтобы отвлечь! Чтобы направить расследование не туда. Чтобы вскрыть дом изнутри. Чтобы заставить меня выглядеть безумцем, который поверил первой попавшейся нищенке, назвавшей себя его женой. Выбирай любой вариант, Харджес. Все они лучше, чем сказка о душе, вернувшейся из мертвых в тело прачки.

Я взял тяжелый серебряный подсвечник, сжимая его так, что металл впился в ладонь.

— За ней следить.

— Милорд?

— Каждое слово. Каждый шаг. С кем говорит. Куда смотрит. Что спрашивает. Если попытается войти в покои Эрисалии — остановить. Если будет расспрашивать слуг — записывать имена. Если кто-то сам подойдет к ней — я хочу знать об этом через пять минут. Понял?

— Слушаюсь, — голос дворецкого был ровным, но в нем слышалась покорность судьбе.

— И еще, — я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза. — Не привязывайся к ней. Не позволяй ей манипулировать твоим состраданием. Она — инструмент в руках наших врагов.

Старый дворецкий медленно опустил глаза. Его плечи поникли, и в этот момент он показался мне не слугой, а просто очень старым, очень одиноким человеком, потерявшим все, что имел.

— Поздно, милорд, — тихо сказал он.

Я посмотрел на него. Впервые за этот проклятый вечер мне захотелось ударить не стол, не стену. Человека.

Не потому что он ослушался.

А потому что он сказал правду, которую я так отчаянно пытался отрицать.