Глава 83

Марта побледнела так резко, словно я ударила ее не словами, а ладонью прямо в висок.

На одно мгновение, короткое, как вспышка молнии, маска безупречной старшей горничной треснула и осыпалась. Я увидела не женщину с туго затянутым узлом на затылке, не цербера в крахмальном переднике, чьим голосом можно было резать стекло.

Я увидела человека.

Живого.

Испуганного до дрожи в коленях.

Ее пальцы судорожно впились в складки юбки, побелев на костяшках. Губы, обычно сжатые в тонкую недовольную линию, предательски дрогнули. Взгляд метнулся к приоткрытой двери коридора, словно ища спасения, а затем вернулся ко мне, наполненный липким животным ужасом. Слишком глубоким, слишком первобытным для простой обиды за покойную госпожу.

И вот тогда у меня внутри что-то холодно, медленно поднялось. Не боль. Не обида. Подозрение. Тонкая, острая, как лезвие бритвы, игла, проткнувшая туман моей усталости.

— Что вы сказали? — спросила Марта.

Ее голос прозвучал тихо. Слишком тихо. Словно она боялась, что эти слова, вырвавшись наружу, обретут физическую форму и набросятся на нее.

— Вы слышали, — ответила я, не отводя взгляда.

— Я спросила, что вы сказали? — повторила она, и теперь в этой тишине уже звенела натянутая, вибрирующая сталь.

Я медленно выпрямилась. Тело Ливии было слабым, хрупким сосудом. После больницы, голода, ледяного дождя оно все еще жило так, словно каждую минуту могло передумать и снова рухнуть на пол.

Но сейчас эта физическая слабость ушла куда-то глубоко, на самое дно, уступив место холодной чистой злости.

— Я сказала, что кто-то подмешал Эрисалии яд в ужин, — произнесла я четко, отчеканивая каждый слог, как приговор. — А потом все эти любящие, верные люди стояли за дверью и слушали, как она захлебывается собственной кровью. И никто не вошел.

Лицо Марты окаменело. Маска вернулась на место, но трещины в ней теперь были видны невооруженным глазом.

— Замолчите. Это был приказ хозяина! В этом доме никто не имеет права его ослушаться!

— Почему я должна молчать? — Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Запах резкого хозяйственного мыла, исходящий от нее, вдруг показался мне запахом страха. — Потому что вам неприятно слышать правду? Или потому что вы знаете больше, чем говорите?

— Я сказала: замолчите! Вы… Вы сумасшедшая! Вы ничего не знаете!

Она сорвалась. Не громко, не истерично, но с такой резкой, отчаянной силой, что тонкие фарфоровые чашки на маленьком столике для чаепития горничных у окна жалобно звякнули друг о друга, подхваченные вибрацией ее голоса.

Я невольно вздрогнула.

Марта тоже это заметила. Ее грудь тяжело вздымалась, но уже через секунду она взяла себя в руки. Собралась. Выпрямилась. Стала правильной, безупречной, непроницаемой.

— Вы забываетесь, Коллет, — произнесла она ледяным ровным тоном. — Вы служанка. Новая, грязная служанка, которую взяли в дом только из жалости. Из милости господина, который слишком мягок сердцем. И если вы не хотите вылететь на улицу, в канаву, до наступления вечера, советую вам раз и навсегда запомнить свое место.

Я почти усмехнулась, но сдержала губы, чтобы не показать торжества.

У меня было место. В этом доме. В этой самой комнате. За этим столом. Рядом с этим мужчиной. В его постели, в его жизни, в его фамилии, выгравированной на серебряных ложках и дверных ручках.

А теперь мне указывали место у ведра, швабры и грязной тряпки.

— Запомню, — сказала я тихо.

Марта прищурилась, словно не поверила своим ушам. Она ожидала продолжения банкета, нового витка безумия.

— Что?

— Я сказала, что запомню, — повторила я, опуская взгляд.

Она несколько секунд сверлила меня взглядом, выискивая подвох, ожидая, что я снова начну кричать, вымаливать, доказывать, выкрикивать имя Эрисалии, как та безумная нищенка на похоронах.

Но я молчала. Я стала умнее.

И впервые за все это бесконечное, изматывающее утро молчание далось мне легко. Потому что внутри что-то перегорело. Окончательно.

Я устала.

Не так, как устают после тяжелого дня или бессонной ночи. Глубже. До костей. До самой сердцевины души. До того темного места, где раньше, вопреки всему, теплится надежда. Я устала доказывать, что я — это я. Устала ловить в чужих лицах недоверие, читать лекции о милосердии глухим. Устала видеть липкую жалость в глазах Харджеса, фанатичную ненависть в глазах Марты и абсолютный, выжигающий лед в глазах Ильмаара.

Еще одна попытка, сказала я себе. Еще одна. Последняя.

А потом… Я не знала, что будет потом. Наверное, ничего. Наверное, я просто перестану стучаться в эту проклятую, наглухо заколоченную дверь и позволю Ливии Коллет жить свою жизнь. Я отработаю тут месяц. Потом заберу деньги и попробую жить сама.

Нищета, грязь. Они меня уже пугали, но не так сильно, как равнодушие.

Марта резко развернулась и подошла к высокому шкафу у стены, словно желая поставить между нами физическую преграду.

— Раз уж вы так хорошо умеете рассуждать о высших материях, — бросила она через плечо, — займитесь делом.

Она вытащила меня из кладовой, провела по коридору, а потом распахнула тяжелые дверцы. Внутри пахло лавандой, сухим деревом и старой бумагой. Я принюхалась. Кто-то брызнул это место моими любимыми духами.

Я невольно задержала дыхание.

Это была малая гостиная при моих покоях. Не парадный зал, куда заходили с визитами. Не спальня, где я задыхалась на полу. Комната между жизнью и обязанностями. Убежище. Здесь я писала письма, разбирала приглашения, выбирала ленты для платьев и пряталась от слишком громкого, требовательного дома.

У окна, залитого бледным утренним светом, стоял письменный стол.

Мой стол.

Темное полированное дерево. Тонкие изящные резные ножки. Чернильница с потускневшей серебряной крышкой. Подставка для перьев. И пресс для бумаг в виде маленького дракона с расправленными крыльями, которого Ильмаар подарил мне со словами: “А потом драконов будешь дарить мне ты!”. Я тогда улыбнулась, прекрасно понимая, что он имел в виду.

Я знала каждую царапину на этой столешнице, как свои собственные шрамы.

Вот здесь, у края, я случайно пролила чернила, когда Ильмаар неожиданно вошел и поцеловал меня в шею, заставив вздрогнуть и дернуть рукой.

Вот здесь, чуть левее, остался едва заметный белесый след от горячей чашки, пока я до поздней ночи подписывала какие-то приглашения.

А вот тут, у самой подставки для перьев, я сухим кончиком пера процарапала крошечную неровную линию, когда ждала его из дворца и злилась, что он задерживается, а в голове рисовались ужасные картины.

Мой стол. Моя жизнь. Застывшая в дереве и лаке.

Марта бросила взгляд на пол.

— Все это нужно отмыть. Полы должны блестеть. Потом протрите полки. Только руками ничего лишнего не трогать. Поняли? К столу госпожи не подходить!

— Поняла.

— И не смейте снова говорить о яде, — ее голос стал жестким, как удар хлыста.

Я подняла на нее взгляд. Марта смотрела прямо на меня. Слишком прямо. Слишком жестко, пытаясь придавить меня авторитетом.

— В этом доме и без ваших бредней достаточно горя, — добавила она тише, и в этой фразе прозвучала странная, надломленная нота.

Потом она вышла, оставив дверь открытой. Я слушала, как удаляются ее шаги по коридору. Ровные. Четкие. Безупречные. Как будто эта женщина никогда в жизни не бледнела от одного-единственного неудобного вопроса. Как будто ее совесть была так же чиста, как ее накрахмаленный передник.

Я осталась одна.

Глупая. Такая глупая и наивная.

Я опустилась на край дивана, чувствуя, как пружины жалобно скрипят под непривычным для них весом. Тряпка для пыли лежала на коленях, как белый флаг капитуляции.

Сдаться?

Может быть, именно это и нужно было сделать. Замолчать. Работать. Есть то, что дадут. Спать там, куда положат. Не произносить имени Эрисалии. Не смотреть на Ильмаара. Не пытаться доказать невозможное, ломая себя о гранит его недоверия.

Я ведь уже пыталась.

Перчатка. Воспоминания. Слова. Детали, которые знала только я.

Каждый раз мне казалось: вот теперь. Вот сейчас пазл сложится, и он увидит меня.

Но каждый раз передо мной снова вставала стена. Нет, не стена. Он сам. Ильмаар. Мой муж. Мой убийца. Мой упрямый, слепой дракон, который так панически боялся ошибиться, что предпочитал снова и снова совершать одну и ту же фатальную ошибку.

Я прижала холодную чистую салфетку к губам и закрыла глаза.

Еще одна попытка. Последняя.

Я не знала, откуда пришла эта мысль. Она просто появилась в голове, тихая, простая и безупречно логичная, словно всегда ждала своего часа в темном углу сознания.

Письмо.

Не вещь, которую можно украсть. Не слово, которое можно подслушать у замочной скважины. Не воспоминание, которое можно выведать хитростью или выдумать, начитавшись дешевых романов.

Почерк.

Уникальный, ломаный, с характерным наклоном влево и длинными хвостиками у букв «у» и «д», который я вырабатывала годами.

Это был не подчерк настоящей Эрисалии. Это был мой почерк. Из того мира. Единственное доказательство, что я — это я.

Мышечная память моей души, которую невозможно подделать, невозможно украсть и невозможно объяснить случайным совпадением.

Я открыла глаза и посмотрела на чернильницу с серебряной крышкой. Впервые за все это время угол моих губ дрогнул в настоящей, хищной улыбке.