Глава 88. Дракон

Я не ответил.

Я просто молча протянул руку и забрал лист из ее пальцев. Бумага была шершавой, легкой, но в моих ладонях она вдруг обрела вес целого мира.

Я даже не смотрел на написанное. Не мог. Мой взгляд был прикован к ней. К Ливии.

И я просто молчал. Слова застряли в горле, превратившись в колючий, обжигающий ком.

Она сидела напротив. Сгорбившись в слишком большом для нее кресле, сжав тонкие, покрытые мелкими шрамами пальцы на коленях. Она ждала.

Не требовала ответа. Не спорила. Не пыталась доказать свою правоту новыми, отчаянными аргументами. Просто ждала. И смотрела на меня так, словно судьбу сейчас решал не всемогущий герцог Гарзар, чье слово было законом. А мужчина, которого она боялась потерять второй раз.

И почему-то именно это молчаливое ожидание было хуже всего. Хуже криков, хуже обвинений.

Потому что мошенники всегда торопят. Они давят, они требуют, они играют на эмоциях, пытаясь выжать из жертвы хоть каплю сомнения. А она сидела и смотрела на меня с такой пугающей, тихой покорностью судьбе, будто уже привыкла к моему неверию.

Я резко отвел взгляд, чувствуя, как по позвоночнику пробегает холодная дрожь.

Нет.

Нет. Хватит.

Мне нужен воздух. Мне нужно пространство. Мне нужно хоть что-то, кроме этого вязкого, удушающего безумия, которое медленно сжимает мою грудь, вытесняя разум.

Я поднялся. Резко, слишком быстро.

Ливия вздрогнула всем телом, словно от пощечины.

— Ильмаар...

Голос прозвучал тихо, с надрывом, который заставил меня сжать челюсти до скрипа зубов.

— Я распоряжусь, чтобы тебя перевели в другие комнаты, — выдавил я. Голос был чужим, плоским, лишенным всяких интонаций.

Она моргнула, и в ее странных, каре-зеленых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на боль. Глубокую, щемящую боль. Словно она ожидала услышать совсем другое. Словно надеялась, что я скажу: «Оставайся здесь. Со мной».

Эта мысль обожгла меня изнутри, и я поспешно направился к двери, спасаясь бегством от собственных мыслей.

— Ильмаар...

Я остановился, положив руку на холодную латунную ручку. Но не обернулся. Не смог. Если бы я сейчас увидел ее лицо, моя ледяная броня дала бы окончательную трещину.

— Отдохни, пожалуйста… — бросил я через плечо и вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Харджес ждал в коридоре.

Конечно, ждал. Старый Лис всегда знал больше, чем говорил, и видел то, что другие предпочитали игнорировать. Он стоял в полумраке, идеально прямой, но я заметил, как его напряженные плечи чуть расслабились, когда он увидел мое лицо. Или, скорее, то, как я пытался это лицо контролировать.

Он внимательно посмотрел на меня. Слишком внимательно. Его цепкий взгляд скользнул по моим глазам, по сжатым губам, по руке, все еще сжимающей ручку двери.

Я отвернулся, не в силах выдержать этот немой допрос.

— Господин? — тихо произнес он.

— Освободить Ливию Коллет от всех обязанностей, — приказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и властно.

Брови дворецкого едва заметно дрогнули. Микроскопическое движение, но для меня оно было громче крика.

— Да, господин.

— Выделить ей комнаты, — хрипло произнес я.

— Какие именно?

Я замолчал. Вопрос оказался неожиданно сложным, выбившим почву из-под ног.

Не в комнату для слуг. Это я понял сразу, с тошнотворной ясностью. Она не должна спать среди чужого белья и запаха щелока. Она не должна мыть полы.

Но и не...

Нет. Слишком рано. Слишком безумно. Вести ее в покои герцогини было бы актом полного сумасшествия, признанием того, во что я сам боялся поверить.

— В восточное крыло, — наконец произнес я. — Гостевые…

Харджес медленно, с достоинством кивнул. Это были хорошие комнаты. Просторные, светлые, с камином и видом на зимний сад. Комнаты для почетных гостей. Для тех, кого уважают.

— И одежду, — добавил я, чувствуя, как внутри закипает странное, лихорадочное желание загладить хоть часть своей вины. Я чувствовал эту вину. Чувствовал, что схожу с ума. Мне хотелось обхватить голову руками и просто остаться в тишине. В тишине даже без собственных мыслей.

— Господин?

— Нормальную одежду. Платья. Белье. Все необходимое. Ткани хорошего качества, — произнес я, словно слыша свой голос со стороны.

— Да, господин.

— И пусть ею займутся служанки. Без лишних вопросов.

Я чувствовал, как Харджес внимательно, почти пронзительно смотрит мне в затылок. Проклятье. Наверное, слишком внимательно. Потому что в моем голосе, в этой поспешной заботе уже звучало то, чего там не должно было быть ни при каких обстоятельствах.

Надежда.

Я резко развернулся и ушел, почти бежал по коридору, оставляя за собой эхо собственных шагов, словно пытаясь убежать от этого слова.

В кабинете было тихо.

Воздух здесь застоялся, пропитанный запахом старой бумаги, воска и той самой горькой, травяной нотки ее духов, которая, казалось, въелась в стены навсегда.

Я подошел к массивному письменному столу. Открыл нижний ящик и достал перевязанную выцветшей серебристой лентой стопку писем.

Мои пальцы замерли. Всего на секунду. Дрожь, мелкая и противная, пробежала по коже.

Потом я развязал ленту.

Эрисалия любила писать записки. Оставляла их повсюду, как маленькие маяки в моем холодном, упорядоченном мире. На столе. На подушке. Между страницами скучных трактатов. В карманах сюртуков. Однажды я нашел крошечный клочок бумаги даже внутри сапога, с нарисованным на нем смешным, кривым драконом и подписью: «Чтобы грел не только огонь, но и мысли о жене».

Она неделю смеялась над моим мрачным выражением лица, когда я это обнаружил.

Я медленно, с благоговейной осторожностью положил старые, пожелтевшие от времени письма рядом с листами, которые дала мне Ливия.

И начал сравнивать.

Буква за буквой. Строчка за строчкой. Слово за словом. Я искал подвох. Искал малейшую неточность, дрогнувшую линию, неверный нажим пера, который выдал бы обман, дрессировку, магию. Я вглядывался в характерный наклон влево, в эти нелепые, вытянутые хвостики у буквы «р», в то, как она ставила точки — не аккуратно, а с легким, почти дерзким нажимом.

Час спустя я сидел в том же кресле, и перед глазами все плыло.

Я не находил различий.

Никаких. Совсем.

Это был не просто похожий почерк. Это был тот самый почерк.

Громкий, резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть, и я инстинктивно накрыл листы ладонью, словно защищая их от посторонних глаз, и отложил увеличительное стекло в золотой оправе.

— Войдите, — сухо произнес я.

Ламонт вошел без приглашения. Как обычно. Улыбающийся, уверенный в себе, бесконечно раздражающий. От него пахло дорогим табаком, старым вином и той самой циничной мудростью, которая всегда действовала мне на нервы.

— О, я приехал узнать, как вы? После того горя, что постигло вашу семью, я понимаю, как вам сейчас непросто, дорогой герцог! — вздохнул Ламонт. — И ведь слугам не расскажешь. Слуги, они же первые сплетники… Что знает горничная, знает половина квартала!

— Зачем Вы приехали? — спросил я, глядя на то, как Ламонт усаживается в кресло.

— Как зачем? Поддержать, разумеется! — выдохнул Ламонт, глядя на меня как на сумасшедшего. — Я готов вас выслушать. Обещаю, никто ничего не узнает. Просто… Просто я по себе помню, как тяжело пережить утрату. Моя жена, хоть отношения у нас с ней были натянутыми, но… Когда она умерла, мне было просто невыразимо тяжело… Так что я вас понимаю, как никто другой.

— Вы пришли поговорить о своей жене? — спросил я, чувствуя надежду. Ту проклятую надежду, которая зажглась в моем сердце. Если она не умерла… Точнее, умерла, но вернулась… Если это и правда она… Я почувствовал, как на глазах невольно наворачиваются слезы.

— О нет! Но, если вам станет легче, я могу рассказать, как пережил утрату я, — скорбно вздохнул Ламонт. — Обычно истории о чужих утратах помогают пережить плохие времена. По крайней мере, мне…

— Я справляюсь, — коротко произнес я. — Благодарю за заботу.

Ламонт немного помолчал, а потом вздохнул.

— Я тут краем уха кое-что услышал, — произнес он, задумчиво глядя на портрет Эрис.

Я ничего не ответил. Просто смотрел на него, сохраняя лицо непроницаемой маской.

Ламонт с удобством развалился в кресле напротив, закинув ногу на ногу.

— Говорят, в доме появилась девушка, которая объявила себя Эрисалией.

Он рассмеялся. Легко, непринужденно, будто рассказывал забавную сплетню, услышанную в таверне.

— На что только люди не идут ради денег. Мир полон отчаявшихся глупцов. И мошенников. Честно сказать, я ожидал на похоронах каких-нибудь дальних родственников, ведь ваше состояние не дает покоя даже его величеству. Он считает, что вы его догнали!

Я не оценил шутку.

Моя рука непроизвольно сжалась в кулак поверх писем. Костяшки побелели.

Ламонт заметил это движение. Конечно, заметил. Его проницательность была его главным оружием. И его улыбка стала шире, приобретая хищные, удовлетворенные нотки.

— Только не говори, что ты воспринимаешь это всерьез, Ильмаар. Мне уже птичка на хвосте принесла, что девушку приняли на работу в этот дом. Я надеюсь, что ты сделал это из жалости, не так ли?

— Почему тебя так волнует этот вопрос? — произнес я, вглядываясь в его глаза.

— Как почему?! — возмутился Ламонт. — Моего, считай, близкого друга хотят обмануть, пользуясь его горем! И меня это не должно волновать ни капельки? Вздор! Я понимаю, что иногда хочется обмануться… И ни капельки не осуждаю. Но я здесь присутствую как представитель здравого смысла. Которого так не хватает в горе.

Я молчал. Тишина между нами натянулась, как тетива лука.

— Ильмаар, твоя жена умерла, — произнес он, и теперь в его голосе не было насмешки. Каждое слово звучало спокойно. Разумно. Правильно. Как приговор, вынесенный здравым смыслом. — Мы все были на похоронах.

Я молчал, чувствуя, как холод проникает под кожу.

— Мы видели тело.

Я молчал, вспоминая восковую бледность ее лица и этот невыносимый, звенящий холод ее рук.

— Ты сам стоял возле гроба. Ты сам закрыл крышку.

Я стиснул зубы так сильно, что в висках загудело. Да. Я видел тело. Я закрыл крышку. Но я никогда не видел почерк мертвецов.

Ламонт наклонился вперед, его глаза стали жесткими, проверяющими.

— Или ты настолько отчаялся, настолько сломлен горем, что готов поверить первой попавшейся самозванке, которая выучила пару фактов из жизни герцогини? — заметил Ламонт, глядя на меня.

Удар. Точно в цель. Прямо в самое больное, незащищенное место.

Потому что я действительно хотел поверить. Боги, как же сильно, постыдно, отчаянно я хотел поверить в это невозможное чудо.

— Разумеется, нет, — холодно ответил я, и мой голос прозвучал как скрежет металла по камню.

Ламонт откинулся на спинку кресла. Улыбнулся. Удовлетворенно, снисходительно, будто только что выиграл сложный спор и поставил меня на место.

Он еще немного поговорил о каких-то пустяках. О делах совета. О Мирелле, которая, по его словам, «очень переживает за ваше состояние». О дворцовых новостях, которые меня совершенно не волновали.

Я почти не слушал. Кивал в нужных местах, глядя сквозь него, в пустоту.

Наконец, исчерпав тему, он встал, поправил камзол и подался вперед.

— Знаете, вы мне не нравитесь! Я не узнаю герцога! Вам нужно срочно что-то предпринимать. Вам нельзя сидеть здесь, в поместье… Вы здесь просто сойдете с ума! Вам нужно выезжать и как можно чаще!

— Я сам решу, что мне важно, — заметил я, глядя на Ламонта. — Ты ведь приехал не для того, чтобы давать советы.

— Моя племянница хочет приехать к вам, — заметил Ламонт. — Уж кто-то, а она прорыдала целые сутки после похорон. Она так за вас переживает. Она вас искренне любит. Так вот, я подумал… Конечно, рано немного… Но лучшим способом пережить утрату — это переключиться. Вам нельзя оставаться в одиночестве. Оно давит мыслями. Вы можете приехать к нам…

— Такое чувство, словно вы пытаетесь сосватать мне Миреллу, — произнес я.

— Ну, — заметил Ламонт. А его губ коснулась улыбка. — Не без этого. Просто я подумал… О нет! Я ни в коем случае не хочу торопить события. Вам нужно время… Это я понимаю… Но быть может, моя племянница сможет помочь вам вернуться к жизни…

— Благодарю за предложение, — произнес я, тяжело вздохнув. — Но я пока не рассматриваю вопрос женитьбы. Боюсь, что когда я буду рассматривать этот вопрос, если вообще буду рассматривать, ваша племянница успеет состариться.

— Ну, попытаться стоило, — заметил Ламонт, улыбнувшись. — Ладно, мне пора. Я не хочу оставлять Миреллу надолго одну. Она совсем подавлена. Так что я заехал ненадолго.

Дверь закрылась. И тишина снова вернулась, тяжелая и давящая.

Я долго сидел неподвижно, слушая, как бешено колотится мое собственное сердце. Потом медленно убрал руку и посмотрел на два листа перед собой.

Старую, выцветшую записку Эрисалии.

Новую, свежую записку Ливии.

Одинаковые.

Проклятье. Они были абсолютно, пугающе одинаковыми.

Я резко дернул шнурок вызова. Звон колокольчика прозвучал в тишине как выстрел.

Через минуту в дверях появился дворецкий, вытянувшись в струнку.

— Господин?

Я взял оба листа, аккуратно сложив их вместе. Пальцы почему-то дрожали, предавая мое внутреннее смятение.

— Немедленно доставьте это магистру артефакторики. Лично в руки.

— Да, господин. Что нужно проверить?

— Все.

Харджес поклонился и вышел.

Дверь закрылась.

Я остался один. Хотя нет. Не один. А наедине со своими мыслями. Если экспертиза найдет обман — все закончится. Я смогу забыть этот почерк. Этот запах. Этот взгляд. Но смогу ли я забыть это сходство?

Я медленно опустился в кресло.

Если это подделка... Все станет проще. Мир снова станет черно-белым, понятным и безопасным. Я смогу вернуться к своему горю.

Я закрыл глаза, откидываясь на спинку кресла, и вдруг с леденящей душу ясностью понял, что впервые в жизни молюсь о противоположном.

Я молился, чтобы экспертиза ничего не нашла.

Чтобы не нашла подделки.

Чтобы не нашла обмана.

Чтобы не нашла лжи.

Потому что где-то глубоко внутри, под слоями логики, гордости и страха, уже жили две эмоции. Страх и надежда.

Одинаково сильные. Одинаково страшные.

А вдруг это действительно она?