Глава 87. Дракон

Дверь закрылась.

Тихо.

Без хлопка. Без скрипа. Но мне показалось, что этот звук отрезал нас от всего мира, оставив в звенящей, давящей пустоте, где существовали только этот кабинет, этот стол и она.

Я стоял возле массивной столешницы и смотрел на сложенный лист в своей руке. Бумага казалась обжигающе горячей, хотя чернила на ней давно высохли.

Потом я снова развернул его.

Почерк не изменился. Буквы остались прежними. Все тот же легкий, характерный наклон влево. Все те же изящные, чуть небрежные завитки. И все та же проклятая буква «р» с ее нелепым, вытянутым хвостиком, которую я когда-то в шутку назвал самой надменной во всей столице.

Я помнил тот разговор. Слишком хорошо. Каждое слово, каждую интонацию.

— Почему она у тебя каждый раз разная? — спрашивал я тогда, водя пальцем по строкам ее записки.

— Чтобы никто не подделал мои письма, — отвечала она, не отрываясь от зеркала.

— Ты всерьез думаешь, что кому-то понадобится подделывать твои записки?

— Конечно. Вдруг однажды я стану очень важной дамой.

— Ты уже герцогиня.

— Нет. Я Эрисалия.

Тогда я рассмеялся.

А сейчас почему-то не мог. Совсем. Горло сжалось ледяным, болезненным спазмом, не пропуская ни звука.

Я медленно поднял глаза.

Ливия стояла посреди кабинета. Неловкая. Напряженная. Испуганная. Совсем не похожая на мою жену. У Эрисалии были светлые волосы, пахнущие летним дождем и солнцем. У Ливии — темные, тусклые пряди, лишенные блеска. У Эрисалии были другие глаза, другие губы, другая, легкая, парящая походка. Другое лицо.

Передо мной стояла чужая женщина.

И именно поэтому мне было так страшно. Потому что почерк был не чужой.

Я подошел к столу. Положил перед ней чистый лист пергамента. Потом подвинул тяжелую хрустальную чернильницу.

— Садись.

Она послушно опустилась на стул. Взяла перо. И потом... машинально подогнула под себя одну ногу, устроившись на сиденье.

Я замер.

Сердце вдруг ударило о ребра с такой силой, что отдалось тупой, пульсирующей болью в висках.

Нет. Нет. Это ничего не значит. Многие женщины так сидят. Наверное. Наверное.

Но перед глазами тут же всплыла другая картина. Эрисалия. За этим же самым столом. Поджав ногу точно так же. С чернильным пятном на указательном пальце. Сосредоточенно нахмурив брови.

Я тогда сделал ей замечание. Сказал, что герцогиня должна сидеть прилично, с прямой спиной.

Она подняла голову, посмотрела на меня совершенно серьезно и спросила:

— А если я подберу под себя обе ноги, я стану дважды неприличной?

Я не выдержал и рассмеялся. Проклятье. Я до сих пор помнил этот смех. До сих пор слышал его в этой мертвой тишине.

Я резко отвернулся, не в силах выдержать этот наплыв воспоминаний, разрывающих меня изнутри.

— Пиши, — голос прозвучал хрипло.

Она кивнула. Перо коснулось бумаги.

Я сел в кресло. Попытался сосредоточиться. Это была проверка. Простая, логичная проверка. Только и всего. Я продиктую текст. Она напишет. Я сравню почерк. Найду ошибку. Обязательно найду. Должен найти.

— «Его величество назначил аудиенцию на завтрашний полдень...»

Она начала писать. Быстро. Уверенно. Почти не задумываясь.

Точно так же.

Проклятье. Точно так же.

Я смотрел на ее руку. На то, как тонкие пальцы с обкусанными ногтями сжимают древко пера слишком низко. На то, как она придерживает лист левой рукой. На то, как слегка наклоняет голову набок. На то, как она закусывает нижнюю губу.

И внутри меня медленно, неумолимо поднималась паника. Тихая. Липкая. Настоящая.

Я заставил себя перевести взгляд выше. На лицо. На Ливию Коллет. Я впервые по-настоящему смотрел на нее. Не на самозванку. Не на подозреваемую в заговоре против дома Гарзар.

Я смотрел на нее как на женщину.

Она была красивой. Но совсем иначе. Не той яркой, солнечной, дерзкой красотой, которая была у Эрисалии и ослепляла весь двор. В Ливии не было света. Была мягкость тьмы. Тишина. Глубокая, затаенная грусть. Словно жизнь слишком часто и слишком жестоко била ее раньше. Словно она всю жизнь привыкла ждать удара и худшего исхода. Это читалось в линиях ее худого тела. В мелких шрамах на руках.

Она подняла руку, чтобы поправить выбившуюся прядь волос. И до меня донесся запах.

Я замер. Дыхание остановилось.

Нет. Нет. Нет. Только не это.

Слабый. Почти неуловимый. Но мой мозг, отравленный воспоминаниями, узнал его мгновенно.

Крем для рук. Тот самый. С нотками ягод.

Ненавистный мне крем. Эрисалия мазала им руки каждую ночь перед сном. Каждую. Проклятую. Ночь. А потом трогала меня специально. Прижимала холодные, пахнущие сладкими ягодами ладони к моему лицу и смеялась, потому что знала, как сильно меня раздражает этот аромат варенья.

Я закрыл глаза. На одно мгновение. На одно короткое, жалкое мгновение мне показалось, что стоит открыть их — и я снова увижу ее. Настоящую. Живую. Сидящую за этим столом. Жалующуюся на густые чернила. Смеющуюся над моими занудными замечаниями.

Но когда я открыл глаза, передо мной все еще была Ливия. Только почему тогда сердце болело так сильно, словно его выжигали изнутри раскаленным железом?

Она продолжала писать. А я уже давно перестал диктовать. Потому что мысли вдруг пошли совсем не туда, проваливаясь в бездну, которой я так боялся.

Настолько сильно нужно было любить человека... Настолько сильно... Чтобы вернуться сюда. В этот дом, ставший темницей. В эти комнаты, пропитанные запахом ее смерти. К мужчине, который ей не поверил. К мужчине, который собственноручно похоронил ее. К мужчине, которого следовало ненавидеть всей душой.

Как же нужно любить меня, чтобы вернуться к человеку, который тебе не поверил?

Мне вдруг захотелось ее обнять, схватить, прижать к себе и прошептать: “Скажи мне, что это ты! Просто скажи… Я не знаю, какие мне еще нужны доказательства… Я… я не знаю, что мне нужно… Я ничего не знаю…. Ничего не хочу знать… Я хочу, чтобы это была ты… “

Нет, нет…

Грудь сдавило так сильно, что стало трудно дышать. Воздух в легких превратился в стекло. Я прижал пальцы к губам. Не замечая этого. Просто пытаясь удержать внутри что-то большое. Слишком большое. Слишком тяжелое, чтобы вынести это на свет.

Перо вдруг остановилось. Скрип прекратился. Тишина стала звенящей.

Я не сразу понял почему. Потом увидел.

Ливия подняла голову. И смотрела на меня. Долго. Внимательно. Настороженно. Словно боялась пошевелиться и спугнуть хрупкое равновесие этого момента.

— Ильмаар...

Тихо. Очень тихо. С надеждой, от которой у меня внутри все похолодело.

Я не ответил. Не смог. Потому что в этот момент глаза вдруг предательски защипало, а в горле встал ком.

А передо мной сидела женщина с чужим лицом.

И я больше не был уверен, что вижу чужого человека.

Я смотрел на нее. Молча. Не в силах произнести ни слова. И впервые за долгое время мне было по-настоящему, до дрожи в коленях, страшно.

— Вот, написала. Держи…

Я не ответил. Я просто молча взял лист.

Я пока даже не смотрел на него. Я смотрел на нее. И просто молчал.

Потому что если бы сейчас открыл рот, то, кажется, впервые за много лет не смог бы солгать самому себе.