Глава 86

Я стояла посреди кабинета, чувствуя, как лист в кармане моего грубого серого платья жжет бедро. Не бумага. Не чернила. Моя жизнь. Мое имя. Мой последний, отчаянный шанс доказать, что я не сошла с ума, а просто вернулась слишком странным путем.

Харджес не смог скрыть напряжения в плечах.

Его взгляд скользнул по мне, затем по столу, где лежала открытая чернильница, и наконец остановился на Марте.

Старшая горничная дрожала от возмущения, ее лицо было багровым, а пальцы впивались в ткань передника так, будто она хотела задушить невидимого врага.

— Господин Харджес! — голос Марты ударил по тишине. — Эта… эта девка рылась в личных вещах покойной герцогини!

Слово «девка» ударило больнее, чем я ожидала. Оно сбросило меня с пьедестала памяти обратно в грязь Нижнего города. Но слово «покойной» ранило глубже. Оно напоминало о могильной плите, о холодном мраморе склепа, о том, что для мира Эрисалия Гарзар перестала существовать три дня назад.

Я стиснула кулаки, пряча руки в карманы, чтобы не выдать дрожи.

— Я ничего не украла, — произнесла я. Голос звучал хрипло, но твердо. Слишком твердо для простой прачки. Слишком уверенно для сумасшедшей.

Марта резко развернулась ко мне, ее глаза сузились до щелочек.

— Молчать! Когда я вошла, я увидела, как она что-то быстро прячет в карман! Воровка! Думала, я не замечу?!

— Я взяла бумагу, — повторила я, глядя ей прямо в глаза. — И я написала письмо.

— Письмо? — Марта рассмеялась, звук вышел резким, истеричным. — Кому? Родственникам в Нижнем городе? Да ты знаешь, что твои маленькие грязные руки вообще не имели права прикасаться к вещам покойной герцогини! Господин Харджес. Я несколько раз предупредила ее, чтобы она не подходила к письменным столам! Я…

У меня похолодели пальцы.

Харджес сделал шаг вперед. Его лицо оставалось каменным, но в глазах плясала тень сомнения.

— Марта, — тихо произнес он. — Говорите тише. Герцог может услышать.

— Пусть слышит! — взвизгнула горничная. — Пусть знает, какую змею он пригрел на груди! Вы привели ее, господин Харджес! Вы дали ей работу! И вот результат! Она уже обчищает покои!

— Я не обчищаю, — сказала я, и в моем голосе прорезались стальные нотки, которые когда-то заставляли замолкать весь двор.

— Тогда быстро дай сюда то, что ты украла! — резко произнесла Марта. — Ну же! Быстро!

Дверь кабинета распахнулась.

Тишина наступила мгновенно. Тяжелая, давящая, звенящая.

Ильмаар стоял на пороге, явно привлеченный криками на весь дом.

Он выглядел хуже, чем утром. Тени под глазами залегли глубже, превратившись в синяки. Камзол был расстёгнут у ворота, волосы растрёпаны, словно он провёл ночь не в постели, а в битве с собственными демонами. От него пахло озоном, ветивером и чем-то металлическим — запахом сдерживаемой ярости дракона.

Его взгляд прошелся по комнате. По бледному лицу Марты. По напряжённой фигуре Харджеса. И наконец остановился на мне.

На моём кармане.

Мне показалось, что он видит сквозь ткань. Сквозь кожу. Сквозь кости. Видит тот сложенный лист, который сейчас казался горячим углём.

— Что здесь происходит? — спросил он. Голос был низким, ровным, но в нём вибрировала опасность.

Марта бросилась к нему, словно к спасительному утёсу.

— Ваше сиятельство! Слава богам! Эта женщина… она в кабинете! Она — воровка! Я видела, как она что-то спрятала в карман! Я уверена, она украла документы! Или… ещё что-то! Она не показывает! Я требую немедленно выгнать её из дома! В этом доме никогда не было воровства среди слуг! Никогда!

Ильмаар не смотрел на неё. Он смотрел только на меня.

В его глазах не было удивления. Только усталость. И та самая ледяная стена, которую он возвёл между нами после того, как в шкатулке не оказалось перчатки.

— Это правда? — спросил он.

Я хотела крикнуть: «Это я!». Хотела сказать: «Посмотри на мой почерк, Ильмаар. Ты узнаешь его. Ты целовал эти буквы, когда читал мои записки».

Но вместо этого я выпрямила спину.

— Я ничего не украла.

— Тогда почему Марта говорит обратное.

— Господин! Заставьте её вывернуть карманы! — визжала Марта. — Пусть вывернет карманы при свидетелях!

— Покажи, что у тебя в кармане, — приказал он.

Сердце ударило так сильно, что заболели рёбра.

Я медленно сунула руку в карман. Пальцы коснулись бумаги. Она казалась живой. Теплой. Я вынула лист, но руки дрожали так сильно, что он выскользнул.

Белый прямоугольник упал на тёмный паркет. Звук был тихим, но в этой тишине он прозвучал как выстрел.

Марта метнулась вперёд, но Ильмаар оказался быстрее.

— Не трогать, — бросил он через плечо, не оборачиваясь.

Он наклонился и поднял лист. Его длинные, сильные пальцы, которые когда-то застёгивали мой браслет, которые касались моей щеки, которые повернули ключ в замке моей спальни, теперь держали моё единственное доказательство.

Он развернул письмо.

Я видела, как его взгляд скользнул по первой строке.

Ничего не произошло. Никакой вспышки молнии. Никакого землетрясения.

Но я увидела, как изменилось его лицо.

Кровь отлила от губ. Пальцы сжали бумагу так крепко, что она тихо хрустнула. Он прочитал первую строку. Потом вторую. Вернулся к началу. Его глаза двигались по буквам медленно, неверяще. С ужасом человека, который услышал голос из могилы.

— Где ты это взяла? — спросил он. Голос сорвался.

— Я сама это написала, — ответила я, кивнув в сторону стола и открытой чернильницы. — Только что. Чернила ещё свежие!

— Здесь?

— Да.

— За этим столом?

— За своим столом, — поправила я, чувствуя, что мне удалось сломать ситуацию. Ещё немного, и появится настоящая трещина. — Вы сами поставили туда эту чернильницу. Потому что я сказала, что обычная слишком строгая. Вы тогда ответили, что в доме Гарзаров даже чернила должны знать своё место.

Воздух застыл.

Марта открыла рот, но не издала ни звука. Харджес закрыл глаза, опираясь лбом о косяк двери.

Ильмаар медленно поднял взгляд. На меня.

В его глазах больше не было льда. Там была пустота. Трещина во льду. Пропасть, в которую он боялся заглянуть.

Герцог опустился в кресло так резко, словно ноги перестали его держать. Он ещё раз посмотрел на лист, а потом провёл пальцем по строчке.

— Это почерк Эрисалии, — прошептал он.

У меня подкосились ноги. Не от радости. От боли. Потому что он произнёс моё имя так, будто оно всё ещё было живым.

— Да, — выдохнула я. — Ты ведь читал мои записки почти каждый день.

Он посмотрел на меня. И в его голосе, когда он заговорил снова, было столько холода, что надежда внутри меня сжалась в испуганный комочек.

Он промолчал. Медленно сложил лист, пряча его в кулак, как священную реликвию или улику преступления.

Я даже не посмотрела на Марту. Сейчас меня волновал только один человек в этой комнате.

Ильмаар снова посмотрел на письмо.

Потом на меня. Потом опять на письмо. Будто надеялся, что буквы изменятся или исчезнут.

Но они не исчезли.

— Выйдете все! — выдохнул Ильмаар. — Оставьте нас наедине.