Глава 85

Я открыла глаза.

Сердце вдруг ударило так сильно и глухо, что отдалось тупой болью под ребрами этого чужого, хрупкого тела.

Письменный стол стоял у окна, залитый теплым светом закатного солнца. На нем, как и много месяцев назад, лежала идеально ровная стопка чистой бумаги. Перья в подставке. Хрустальная чернильница с серебряной крышкой, в которой чернила казались густой, застывшей ночью.

Марта сказала: ничего лишнего не трогать.

Разумеется.

Я медленно поднялась с низкого дивана. Каждый шаг к столу казался преступлением. Глупым, детским нарушением границ. Словно я снова была той наивной Эрисалией, которая в первую неделю после свадьбы тайком пробралась в запретную библиотеку Гарзаров, потому что Ильмаар бросил ей с усмешкой: «Там скучные фолианты, ты заснешь через пять минут».

Я тогда не заснула. Я прочитала три главы пыльной семейной хроники и оставила ему на полях язвительное замечание карандашиком о скудоумии некоторых его предков.

Он нашел. И смеялся.

Господи, как он тогда смеялся. Этот редкий, низкий, вибрирующий звук, который заставлял тепло разливаться по венам, растапливая его вечный лед.

Я встала у стола и провела пальцами по гладкому, холодному дереву.

Чужие пальцы. Шершавые, с обкусанными ногтями и мелкими шрамами от щелока. Я вспомнила, что в ящике стола лежала баночка с моим кремом.

Я выдвинула ящик, достала оттуда баночку и с наслаждением натерла огрубевшие руки. Комната наполнилась знакомым запахом. Крем я положила на место, а потом принюхалась к рукам.

Да, это мой любимый запах. Что-то земляничное, ягодное, летнее… Кожа перестала молить о пощаде. Крем впитывался, тут же магией убирая мелкие трещины и сухость.

Хотя бы ради этого стоило прийти сюда.

На секунду мир качнулся. Комната поплыла, стены сдавили виски. Я ухватилась за край столешницы, цепляясь побелевшими костяшками за полировку, чтобы не рухнуть от слабости. Несмотря на то, что меня здесь кормили, тело Ливии было слишком истощенным.

— Соберись, — прошептала я себе. Голос прозвучал хрипло, чужеродно в этой звенящей тишине.

Перо лежало в подставке. Белое, с тонким, острым срезом. Я взяла его осторожно, словно боялась, что оно меня не узнает, что древесина почувствует подмену и обожжет кожу.

Потом села.

Стул оказался чуть выше, чем нужно этому низкорослому телу. Раньше он подходил мне идеально, позволяя парить над столом, как над полем битвы с бумажной рутиной. Но сейчас я заметила странный факт. Ливия ниже ростом, чем Эрисалия. И это чувствовалось.

Я обмакнула перо в чернила. И замерла.

Что писать?

«Ильмаар, это я»?

Смешно. Жалко. Бесполезно. Я уже говорила это. Говорила слишком много раз, разбивая слова о гранит его недоверия, пока они не превратились в кровавую кашу из моих нервов.

Перо дрогнуло в пальцах. Тяжелая черная капля сорвалась с кончика и упала на чистый лист, расплывшись кляксой, похожей на зрачок безумца.

Я смотрела на нее, как на прореху в белой ткани реальности. А потом рука сама начала двигаться.

Не рука Ливии.

Моя.

Моя прежняя, выверенная годами привычка держать перо чуть ниже, чем учили строгие наставницы перед свадьбой. Мой характерный наклон букв влево. Мой тонкий, вытянутый росчерк. Мои слишком длинные, хлесткие хвосты у буквы «р». Моя странная привычка начинать первую строку чуть выше остальных, словно давая тексту пространство для дыхания.

«Ильмаар,

Ты всегда говорил, что терпеть не можешь длинные письма. Поэтому я напишу коротко.

Я устала.

Я устала доказывать тебе, что я не лгу. Устала вспоминать то, что должна была бы помнить только твоя жена. Устала смотреть, как ты каждый раз находишь новое, изощренное объяснение, почему я не могу быть Эрисалией.

Но есть вещи, которые нельзя услышать от слуг.

Есть вещи, которые нельзя украсть. Если ты снова захочешь сказать, что это подделка, скажи.

Но сначала посмотри.

Не на меня.

На почерк. И да… Я должна была тебе сказать одну вещь. Примерно за неделю до случившегося у браслета сломалась застежка. Я не хотела тебя расстраивать. Поэтому обратилась в мастерскую Бэркса. Они вернули мне браслет буквально через полчаса. Я переживала, что не успею домой. Может, это сломало его?

Эрисалия Гарзар».

Я поставила подпись и вдруг перестала дышать. Воздух застрял в горле колючим комом.

Почерк был мой.

Не похожий. Не приблизительно имитированный. Мой. До боли. До дрожи в запястье. До того маленького, едва заметного изгиба в конце фамилии, который Ильмаар однажды, в порыве нежности, назвал «самым надменным росчерком во всей столице».

Я едва не рассмеялась. И едва не заплакала одновременно.

На листе лежало доказательство, которого не могло существовать в природе. Я протянула руку, коснулась букв кончиком указательного пальца. Чернила еще не высохли и оставили на грубой коже тонкую, влажную черную полоску.

Живая. Я была живая.

Даже если весь мир называл меня мертвой. Даже если зеркало безжалостно показывало чужое, изможденное лицо. Даже если муж смотрел на меня как на назойливую, безумную тень.

На этой бумаге я снова была собой.

Сзади раздался резкий, прерывистый вдох.

Я вздрогнула так сильно, что перо выскользнуло из пальцев и с глухим стуком упало на стол. Я успела вскочить со стула, сунуть перо обратно в чернильницу и спрятать письмо в карман.

Марта стояла в дверях и увидела это движение. Ее лицо вытянулось, превратившись в маску холодного, расчетливого ужаса.

— Что вы сейчас сделали?

Я отошла от стола. Половица под ногой жалобно скрипнула, нарушая идеальную тишину комнаты.

— Ничего.

— Ничего? — повторила она медленно, растягивая гласные, как змея перед броском.

Ее цепкий взгляд прошелся по столу. По выдвинутому стулу. По открытой чернильнице. По перу, лежащему не в подставке, а на столешнице. По моей руке, испачканной чернилами.

Потом взгляд опустился ниже. К карману.

— Что вы положили в карман? — ледяным голосом произнесла Марта.

— Это мое, — ответила я.

Марта медленно моргнула, словно переваривая абсурдность услышанного.

— Ваше? В этом доме нет ничего вашего! — зашипела она. — Быстро давай сюда то, что ты украла!

Я стиснула зубы, чувствуя, как желваки играют под тонкой кожей этого чужого лица.

— Я ничего не украла, — с нажимом произнесла я.

— Я видела, как вы что-то засунули себе в карман, — тихо, почти шепотом сказала она. — Мне не показалось! Со зрением у меня пока все в порядке!

— Я ничего отдавать вам не собираюсь! — произнесла я.

На лице Марты появилось выражение, от которого по спине пробежал ледяной холодок. Не злость. Хуже. Уверенность. Она будто всю жизнь ждала этого момента, чтобы наконец сказать: «Вот. Я же говорила».

— Вы сидели за столом госпожи, — произнесла она медленно, отчеканивая каждый слог, как приговор. — Пользовались ее бумагой. Ее чернилами. Ее пером. А теперь говорите, что это ваше?

— Да.

— Вы совсем потеряли рассудок? — взвизгнула Марта. — Я говорила вам, чтобы вы не трогали личные вещи хозяев? Говорила? Говорила! Я говорила, чтобы вы не подходили к письменным столам? Говорила! Быстро выворачивай карманы, воровка!

— Нет.

Одно короткое слово. И всё. Комната словно вспыхнула от напряжения. Я отступила на шаг. Марта это заметила. Конечно, заметила. Она была хищником, почуявшим кровь.

— Нет? — голос Марты поднялся, вибрируя от возмущения. — Вы смеете говорить мне «нет»?

— Смею.

— Да кто вы такая?!

Я молчала. Потому что если бы ответила правду, все стало бы только хуже, превратившись в фарс, который она и так уже разыгрывала в своей голове.

Марта шагнула вперед, нарушая все границы приличия.

— Быстро сюда! Иначе я сдам вас страже! Воровать у герцога! Тебя, грязную сумасшедшую оборванку, приняли в благородный дом. И вот как ты отплатила!

— Руки убери! — приказала я.

Марта отдернула ладонь так резко, словно обожглась.

На одно короткое мгновение ее глаза стали круглыми.

Потому что именно так госпожа Эрисалия разговаривала с прислугой, когда по-настоящему сердилась.

— Харджес! — крикнула она так резко, что я вздрогнула, а эхо заметалось по высоким потолкам. — Харджес! Все сюда! У нас воровка!

— Марта, не устраивайте сцену, — попыталась я остановить ее, но было поздно.

— Сцену? — Она развернулась ко мне, и ее глаза сверкнули фанатичным огнем. — Это вы устроили сцену в доме, который еще не оправился от смерти хозяйки! Вы воруете ее вещи! С ее стола! Или что? Если она умерла, то можно воровать!

Я попыталась обойти ее, направившись к двери. Она встала передо мной, преграждая путь своим тщедушным, но упрямым телом.

— Пропустите меня.

— После того как вы покажете, что спрятали.

— Я сказала, что покажу герцогу.

— Его сиятельству? — Марта рассмеялась коротко, зло, без капли веселья. — Вы думаете, что можете бегать к нему с каждой своей выдумкой? Что можете снова и снова терзать его, пока он не поверит в вашу жалкую душевную болезнь?

— Это не болезнь.

— Замолчите!

На этот раз она закричала по-настоящему, срывая голос. И почти сразу в коридоре послышались шаги. Быстрые. Старческие, но твердые, отбивающие ритм по паркету.

Харджес появился на пороге, опираясь рукой о косяк, словно эта дверь была единственной опорой, удерживающей его на ногах.

— Что здесь происходит?