Глава 96. Дракон

Я даже не дождался, пока лакей откроет дверь кареты, и распахнул ее сам.

Холодный, пропитанный сыростью ветер ударил в лицо.

— Едьте домой! — приказал я кучеру. — Дальше я сам.

Дождь закончился недавно, оставив после себя лишь гнетущую, звенящую тишину. Камни мостовой блестели, как черное, треснувшее стекло, отражая искаженные, дрожащие огни фонарей.

Мне нужна была правда.

Сейчас.

Не завтра, когда маги закончат свои бессмысленные ритуалы. Не через неделю, когда эмоции улягутся, уступив место холодной, расчетливой логике. Сейчас. Потому что я больше не мог существовать в этом разрыве, в этой пыточной камере между двумя невозможностями.

Либо Ливия Коллет — сумасшедшая, которая гениально обставила возвращение герцогини…

Либо...

Я резко оборвал мысль, словно наступил на собственное горло.

Нет.

Хватит. Я устал думать об этом. Устал надеяться на чудо, которого не существует. Устал сомневаться в фундаменте собственного рассудка. Мне нужны факты. Твердые, осязаемые, неоспоримые факты.

Я смотрел на нижний город, оставшийся по ту сторону реки, и в груди поднялось знакомое, обжигающее жжение. Глубокое. Древнее. Словно под кожей, в самых потаенных уголках вен, просыпалось что-то огромное. Голодное. Настоящее. Драконья кровь, почуяв мою агонию, потребовала выхода.

Позвоночник выгнулся неестественной дугой. Мир вокруг содрогнулся, потеряв четкость очертаний. Кости затрещали, перемалываясь с тошнотворным, влажным хрустом, перестраиваясь в новую, смертоносную геометрию.

Ткань дорогого камзола разлетелась клочьями, не выдержав напряжения. Черная, переливающаяся в свете фонарей чешуя прорезала кожу, словно лезвие, разрезающее шелковый саван.

Крылья рванулись наружу. Огромные. Сильные. Живые. Они расправились с оглушительным хлопком, подняв в воздух вихрь из мокрых листьев и пыли. Воздух дрогнул, насыщаясь запахом озона и раскаленного камня.

Где-то внизу испуганно пригнулись фигуры стражи и горожан. Кто-то пронзительно вскрикнул, что-то роняя на брусчатку.

Я уже не слушал. Человеческий слух остался в прошлом.

Удар крыльев. Еще один, мощнее, разрывающий ночную тишину. И земля провалилась вниз, оставляя меня наедине с небом.

Карета стремительно уменьшалась, превращаясь в жалкую игрушку. Огни столицы рассыпались подо мной золотыми, холодными искрами. Я летел. Быстрее ветра, режущего морду. Быстрее собственных мыслей, которые я так отчаянно пытался оставить позади.

Нижний город встретил меня не прохладой, а удушливым, едким запахом гари, смешанным с вонью канализации и дешевого табака. Пепелище нашлось быстро. Слишком быстро. Драконье чутье безошибочно вело меня к шраму на теле города.

Черные, обугленные остовы нескольких домов торчали из грязи, как гнилые зубы. Мокрая зола чавкала под ногами, когда я, уже снова приняв человеческий облик в темном переулке, шагнул на пепелище. Моя одежда была изодрана, но мне было плевать.

Здесь действительно был пожар. Не выдумка. Не слух, рожденный в бреду. Факт.

Я опрашивал всех, кто еще не спал или кого разбудил мой ледяной, не терпящий возражений тон. Старух, кутающихся в дырявые шали. Соседей, выглядывающих из щелей покосившихся дверей. Лавочников, боязливо прячущих глаза. Хозяйку сгоревшего дома и ее дочь. Каждого.

И ответы были одинаковыми. Слишком одинаковыми, чтобы быть случайностью. Они ложились друг на друга, как проклятые кирпичи, возводя стену, которая становилась все выше, все прочнее, все убедительнее.

— Хорошая была девочка, тихая, — бормотала старая торговка овощами, нервно перебирая четки.

— Но не в себе, — добавлял сосед, сплевывая в грязь. — Все про жениха рассказывала. Говорила, что они уедут, как поженятся. Он уже купил для них дом в пригороде…

— Так складно рассказывала, — вздыхала дочь хозяйки, качая головой. — Мы верили. Думали, повезло девке. Из прачки в жены хозяина лавки! Это настоящее везение.

— Кольцо себе купила. Дешевое, с мутным камнем. И говорила, что подарок. Постоянно его показывала… Я тогда подумала, что лавочник мог и посолиднее что-то подарить. Серебро хотя бы. Ну медь… Медь несолидно. Хотя она говорила, что деньги ушли на дом в пригороде, так что… Я поверила…

— Цветы покупала. Каждую неделю. А потом всем показывала, мол, жених подарил. Бежала по улице счастливая. Честно, я даже ей завидовала. К моей дочке только сапожник сватался. Да и то пьяница!

— Караулила его. Под окнами лавки стояла. Плакала. Просила поговорить. А он ее, оказывается, знать не знает! Представляете?

— Потом свадьба его случилась. С другой. Ее туда не пустили. Да потому что все давно поняли, что у нее с головой что-то не так… Да, и лавку его она подожгла. Пойдемте, покажу. Вот тут закрасили, а вот тут осталось… И дом его пыталась поджечь. Там угол обгорел… Вовремя потушили.

— И дом загорелся. Я проснулась от криков, что пожар! Выглянула, вижу, дом старой Гретты горит. Жильцы выбегают! Ой, думаю, сейчас ветер подует, и на нас перекинется! Я всем богам молилась, чтобы на нас не перекинулось!

Каждый новый рассказ цементировал предыдущий. И мне становилось физически хуже. Тошнота подкатывала к горлу, потому что факты сходились. Слишком хорошо. Слишком правильно. Идеальная, законченная картина безумия.

Последним оказался сам Джеймерс.

Я нашел его в полуподвальной лавке тканей. Молодой мужчина. Обычный. Ничем не примечательный, с мягким, бесхарактерным лицом и бегающими глазками. Из тех людей, которых забываешь через минуту после того, как они перестают говорить.

Он выглядел искренне, до дрожи растерянным, когда я, возвышаясь над прилавком, излучая холод и скрытую угрозу, задал ему вопросы.

— Я пользовался услугами прачки, — пробормотал он, вытирая вспотевшие ладони о фартук. — Только и всего.

— И никогда не ухаживал? — мой голос прозвучал как скрежет камня.

— Никогда. Клянусь богами.

— Не обещали ей жениться?

— Нет! Что вы, милорд! Мне некогда было. Отец помер, а лавка мне досталась. У меня дел было — выше крыши!

— Не дарили кольцо? Цветы?

— Нет.

Он посмотрел на меня почти виновато, съеживаясь под моим взглядом.

— Когда до меня дошли эти слухи, я решил, что это чья-то злая шутка. А потом... потом она начала приходить к лавке. Стало не смешно. Я даже стражу вызывал. Она стояла тут и клиентов распугивала своими криками.

Я смотрел на него. Вчитывался в каждую морщинку, в каждый микроскопический жест. И понимал с леденящей ясностью: он не лжет. Он действительно не знает эту женщину. Для него она была просто функцией. Стиркой белья.

Когда я покинул Нижний город, уже стемнело окончательно. Ветер бил в крылья, когда я снова взмыл в небо, но теперь этот полет не приносил освобождения.

Город остался далеко позади, а в груди разрасталась звенящая, ледяная пустота.

Все, что я сегодня услышал, складывалось в одну и ту же картину.

Болезненную. Убедительную. Ливия Коллет действительно жила в мире, который сама себе придумала.

Почему почерк принадлежал Эрисалии? Почему она знала про мастерскую? Почему знала про застежку браслета? Почему пахла тем самым кремом?

Я закрыл глаза, и ветер завыл в ушах. Всего на мгновение. И тут же, вопреки логике, вопреки фактам, снова увидел ее.

Сидящую за моим столом.

Поджавшую под себя ногу с той самой небрежной грацией.

Пахнущую этим проклятым ягодным кремом, который въелся в мою память.

Смотрящую на меня своими странными, каре-зелеными глазами так, словно я был для нее целым миром, даже после всего, что я с ней сделал.

Проклятье.

Когда я вернулся домой, особняк встретил меня привычной, могильной тишиной. Я шел быстро. Почти бежал, игнорируя испуганные взгляды редких ночных слуг. Через холл. По лестнице, перепрыгивая через ступени. В кабинет.

Мне нужен был Харджес.

Нужно было поговорить. Нужно было наконец, во что бы то ни стало, собрать все это безумие в одну картину, найти в ней трещину, зацепку, что угодно, чтобы оправдать этот почерк.

— Харджес! — выдохнул я, распахивая дверь кабинета.

Дверь в мой кабинет, ведущая из коридора, открылась почти сразу. Дворецкий вошел.

Как всегда безупречно одетый. Как всегда прямой. Но что-то было не так. Очень не так. Воздух вокруг него словно сгустился, стал вязким и тяжелым.

— Господин...

Голос прозвучал странно. Слабо. Хрипло, словно каждое слово давалось ему с невероятным трудом, скребя по воспаленному горлу.

Я нахмурился, мгновенно забыв о своих терзаниях. Шагнул к нему.

— Вы бледны. Что случилось?

— Ничего страшного, милорд, просто... легкое недомогание...

Он сделал шаг. Потом еще один. И я увидел, как его пальцы, обычно такие твердые и уверенные, предательски дрогнули. Лицо, и без того бледное, вдруг стало серым, цвета мокрого пепла. По вискам проступили капли холодного пота.

— Харджес? — в моем голосе прорезалась сталь, но под ней уже пульсировал холодный ужас.

Дворецкий попытался что-то сказать. Губы шевельнулись, но звука не последовало. Его глаза остекленели, потеряв фокус. Он качнулся, словно марионетка, у которой внезапно перерезали нити.

И рухнул на ковер.

Тяжело. Беззвучно. Прямо у моих ног.

А я вдруг понял, что за всю жизнь никогда не видел Харджеса больным.