Глава 36

На мгновение я провалилась в темноту, собираясь с силами перед новой попыткой. Губы ткнулись в ухо, кожу обожгло дыханием.

— Давай, маленькая. Не подведи меня.

Сдавленный больной голос, такой родной и желанный в аду. Шепот вытаскивал меня обратно в реальность вместе с голосом врача.

— Пора, госпожа Кац. Тужьтесь!

В поту, измученная, я натужилась в последний раз, чувствуя, как ребенок, раздвигая ткани, выскальзывает наружу. Неужели все закончилось? Я тяжело дышала, потолок расплывался, у меня между ног суетились врачи. Я уже почти ничего не осознавала. Что-то пищало или это звенело в ушах? Сквозь полную разбитость во мне нарастала тревога. Выталкивала из сна, тормошила изнутри — «вставай»!

Я завозилась и повернула голову, пытаясь понять, почему молчит ребенок. Зал и лица персонала расплывались, и тут он закричал — негромко, но уверенно. Крик сработал, как спусковой механизм и из глаз хлынули слезы.

— Три часа сорок минут, — сказал кто-то и сына положили мне на живот.

Я обхватила хрупкое тельце, рассматривая. Влажную голову облепили светлые волосики, похожие на пух. Меня переполняли странные чувства, словно во мне всего стало больше — и души, и чувств. Крошечный, сморщенный, пурпурно-розовый и такой беззащитный, что хотелось обнять его, чтобы собой отгородить от наших врагов. Он больше не кричал, а только кряхтел. Совсем кроха — не больше моего предплечья, тельце доверчиво припало ко мне.

В глазах темнело, сознание помутилось. У меня хотели взять ребенка, но я не дала, и нас просто накрыли чем-то, стало тихо. Я плотнее обняла кряхтящего малыша, не понимая, остался кто-то в зале или все ушли.

— Эмиль, — позвала я сквозь темноту. — Где ты…

Он наклонился и поцеловал в лоб, затем в сухие губы, гладя виски.

— Здесь, маленькая… Ты молодец.

— Я хочу пить.

Он поднес трубочку, и я сделала глоток, заметив, как пересохло горло. Малыш захныкал, но притих, успокоенный стуком моего сердца. Я очень устала. Эмоционально, физически. Несколько раз думала, что умру, боялась, что не доношу ребенка, что Эмиль погибнет или останется в тюрьме и никогда не увидит сына. Но все обошлось, мы вместе и теперь, когда все позади, я закрыла глаза, мечтая оказать в абсолютном покое. Ты меня не слышишь… Но я так устала, мама. Ты не представляешь, как я устала.

Эмиль стоял позади, губами касаясь лба. Руки легли по обе стороны от моей головы. Гладил щеки, отправляя меня в нирвану, кончиками пальцев касался головки малыша. Я с трудом разлепила веки, глядя, как ровно и сильно бьется пульс на шее моего мужа. В этот момент я ощутила единение с ним. Мы столько вынесли оба, мы это заслужили. Хотелось крепче прижаться друг к другу, греть, любить. Верить в лучшее, слушая, как по жилам течет кровь.

— Спи, маленькая, — прошептал он. — Я обо всем позабочусь.

Эмиль поцеловал в лоб еще раз и взял на руки нашего ребенка.

Я услышала кряхтение сквозь темноту, ребенок пискнул, но успокоился на руках у отца. Не знаю, на самом деле видела или мне уже снилось, как Эмиль бережно прижав ребенка, бродит по залу, пока я без сил лежу на спине, а перед глазами все плывет и потолок кружится в темноте. Я даже на мгновение увидела сверху, каким маленьким сын выглядит в руках Эмиля. Знала, что чувствует муж — любит его, любит нас обоих. Мы полностью завладели его мыслями и эта любовь выглядела такой теплой, что рядом с ней хотелось греться. И я бы осталась здесь, ради них. Несмотря на его ложь. Очевидно, что ты лгал, Эмиль. Просто знаю: не прощая, не осуждая. И мне уже почти не больно.

Я все помню… Все. Но между нами нечто большее, что не разрушат никакие фото. Они могут разрушить наши отношения, даже любовь, но ничего не сделают с той связью, которая нас соединила и не лишат нас главного. Быть родителями нашего малыша. Детский крик связал нас крепче цепей, крепче боли, что мы пережили — он сплавил нас в одно окончательно.

А все началось с моей легкомысленной улыбки на ростовской набережной. С первого взгляда в глаза друг другу. Это случилось, чтобы теперь Эмиль носил на руках нашего сына. И я, как и он, ни о чем не жалею…

Скоро меня перевезли из родзала. Несколько раз за остаток ночи я просыпалась, затем, проверив ребенка, снова проваливалась в чернильную тьму, словно не засыпала, а сознание теряла от усталости. Окончательно я проснулась около семи утра. Еще не рассвело. Эмиль сидел в темной палате на стуле, опустив голову. Все это время охранял нас и было от чего — меня отсюда похитили. Он зверски устал. Что-то переосмысливал. Нам есть о чем подумать и о чем поговорить. Ему принесли чистую одежду, но она лежала на столике нетронутой стопкой.

Начали возвращаться воспоминания: о бое рядом с домиком, нашем с Аленой побеге, потом долгие мучительные роды. Удивительно, но чувствовала я себя сносно, несмотря на слабость.

— Эмиль… — голос еле шелестел и почти не слушался.

Он сразу же поднял голову.

— Как ты? — хрипло спросил он. — Позвать врача?

— Лучше пододвинь колыбельку.

Я неловко села, запахивая тонкий халат, который висел на спинке стула. Пока я была в отключке, Эмиль все организовал и нам привезли одежду. Рядом с постелью стояла бутылочка воды, я сделала несколько глотков через соломинку и ухватилась за край колыбельки.

Не терпелось увидеть малыша, какой он? Кто-то одел его за меня: в голубой комбинезон, белый чепчик. Укрыл тонким белым одеялом. Малыш безмятежно спал на спине, сжав маленькие кулачки. Это было удивительно. Я рассматривала черты, пытаясь уловить знакомое, и никак не могла насмотреться. Мне очень хотелось взять младенца на руки, ощутить его вес и сонное разморенное тепло, насладиться крошечным комочком, но я обуздала порыв.

Эмиль пересел на кровать. Между нами висели недомолвки, но сейчас не время выяснять отношения. Он обнял меня, поцеловал плечо и так стиснул, уткнувшись горячим лицом в шею, что перехватило дыхание. Молчал, даже дышать перестал. Я чувствовала в нем надрыв — напряженные мышцы выдали. В палате, куда еще заглядывала луна, нас не увидят, и Эмиль может дать волю чувствам после двух недель страшной разлуки… Он гладил спину стальными ладонями, словно насытиться мною не мог, жадно целовал, благодаря за все — за ребенка, за то, что справилась в родах и за то, что я просто есть.

А я так и смотрела в маленькое личико сына, привыкая, что я мама и что больше не одна.

— Дина… Спасибо, маленькая.

За волосы Эмиль резко развернул меня к себе и поцеловал, как прежде: со страстью, не спрашивая. Я автоматически положила ладонь ему на грудь — словно к огню прикоснулась, так быстро билось сердце. Руку с волос он не убрал. Я рассматривала мужа: тени делали его жутким, глаза блестели в полумраке, взгляд острый, муж насквозь меня видел — все мысли и чувства: про измену, обо всем, что тревожило.

— Ты за меня вышла, доверилась, а я не уберег. Оказался тебя недостоин…

Я вспомнила, как на набережной он просил принять кольцо, если я считаю его достойным быть моим мужем.

— Не говори так, — зашептала я, перебивая. Накрыла рот пальцами, но он все говорил и говорил, щекоча губами.

— Нет, послушай меня, Дина. Я их убью, поняла? Выслежу, кто тебя там держал и шкуры с них посдираю. Пристрелю Ахмеда, как бешеную собаку.

В шепоте был безумный жар. Он видел ребенка, видел, как мы беззащитны и представил, что было бы, если бы не успел и я бы родила в лесном доме среди врагов или на снегу. Эмиль горячо ненавидел всех, кто дергал его, как куклу, за ниточки. Его затапливала жажда мести, а я… мне надоели мужские разборки.

— Успокойся, — я обхватила ладонями лицо и погладила впалые, шершавые щеки. — Все позади. Скажи, вы нашли Алену?

Эмиль поймал губами мою ладонь. Взгляд сказал больше, чем слова.

— Она погибла? — выдохнула я, онемев в груди.

— В реанимации. В нее стреляли, она потеряла много крови. Врачи сказали, все решится утром.

Я отрешенно отвела глаза. Те выстрелы на поляне — ей стреляли в спину, такой ценой Алена дала мне шанс убежать… После родов я спала, а Эмиль нет. Сторожил меня в палате, всю ночь говорил со своими. Что происходит за пределами нашего маленького мира на троих, я не знаю.

— Ты обещал, что мы поговорим, — напомнила я. — После родов, ты помнишь?

— Я сдержу слово, Дина. Когда тебя выпишут, и мы вернемся домой. Обещаю, первое, что мы сделаем, поговорим начистоту, если тебе это нужно.

Домой. Это слово оглушало. После похищения, родов, того, что произошло с Аленой, думать, что все пойдет, как прежде, было странно. Нет, я так жить не могу и не хочу. И теперь чувствую скрытые силы изменить это, второе дыхание… или второй шанс?

— Нам обоим нужно, — поправила я.