Глава 37

Когда в палату проник утренний свет, я уже кормила ребенка.

К нам по очереди зашли врачи. За себя я не переживала, но была рада услышать, что с сыном все хорошо. Пятьдесят сантиметров. Три с половиной кило. Я так и не решила, как его назвать. Эмиль хотел в свою честь, но говорят, это плохая примета.

Мы с Эмилем по очереди приняли душ. Послеродовая разбитость дала о себе знать — я вымылась сама, но сразу потянуло в постель, так что завтрак подали кстати. Стоило увидеть пышные сырники и пудинг, захотелось есть. Стопка теплых сырников, украшенная кремом, несколькими ягодами малины и веточкой мяты, потрясающе пахла, а я давно не ела и столько потеряла сил…

Эмиль, отдав малыша нянечке, вышел в коридор и заговорил по телефону. Я устроилась в постели, отрегулировав спинку. За окном тихо шел снег, больничный дворик засыпало, напоминая о наших посиделках с Аленой и о страшной ночи в лесу. Муж учел ошибки, туда согнали охрану. Если бы это сделали сразу, сейчас я бы не ждала новостей, сжираемая холодной тревогой, чертя вилкой по фарфору.

Не успела я попробовать завтрак, как вернулся Эмиль. Перемену уловила даже нянечка — положила задремавшего малыша в кроватку и вышла.

— Что с Аленой, ты узнал?

Затаив дыхание, я следила за помрачневшим мужем. Ну же, говори… Не лги, Эмиль.

— Алена умерла. В четыре утра.

Из меня будто вынули позвоночник, я даже вилку выронила. Несмотря на все, что со мной случилось, во мне еще была детская вера в чудо. Не до конца жизнь разбила мои розовые очки. Когда слышишь, что человек в больнице — пусть в реанимации, надеешься, что все обойдется. Эти слова не укладываются в голове, когда слышишь, что кого-то нет…

Я взглянула на малыша. Алена поддерживала меня до последнего. Сначала здесь, в клинике, затем после похищения самоотверженно помогала мне. Мы здесь благодаря ей. А вот ее больше нет.

— Главное, с тобой все хорошо, — Эмиль сел на кровать рядом, отломил от сырника кусок, продавив всю стопку, и поднес вилку к моему рту. — Это не твоя задача, думай о малыше, мы позаботимся об остальном. И ешь, обязательно. Врач сказала, молока не будет.

Я отвернулась. Алену было жаль до слез. Мы недолго знали друг друга, но успели стать подругами. Эмилю плевать, он в разборках постоянно людей теряет. С его точки зрения, привязываться к ним, смысла нет. А я другая. Пока я рожала, Алена умирала.

Чтобы отвлечься, я убрала тарелку и пододвинула колыбель. Нашла странную, очень личную радость смотреть на умиротворенное лицо сына, пока он спит и уходила в себя, чтобы не помнить и не думать о мире. Только в моих силах сделать так, чтобы мой сын не узнал, сколько здесь жестокости. В моих, потому что Эмиль этого делать не будет. В аду он, как рыба в воде. Может быть, поэтому мы и выжили в прошлый год. И лишь за счет жестокости не только к другим, но и к себе, он меня вытащил. Иначе мы бы пошли ко дну оба.

— Дина… — вздохнул Эмиль, заметив, что я снова ушла в себя. Его отвлекла медсестра, появившаяся на пороге.

— К вам посетитель… Ваш брат.

Я не обернулась, покачивая кроватку за ручку. Обещаю, малыш… Я сделаю все, чтобы ты не узнал, как жили твои родители.

— Пусть войдет, — разрешил Эмиль.

Феликс снова был в черном, глаза закрывали очки, и, как только вошел, сразу полез в колыбельку, мерзко бормоча надтреснутым тенором: «как похож на папу». Я привстала, прикрывая сына руками, и беспомощно обернулась на Эмиля.

— Не лезь, ребенок спит, — буркнул муж и отошел к окну.

Он облокотился на откос, глядя на заснеженный двор. Утренний свет беспощадно вернул ему возраст и накинул сверху — за стресс, недосып, и постоянный нервяк. Плотно сжатые губы, опущенное веко и взгляд тусклый от усталости. Волосы упали на лоб, закрывая глубокие морщины. От него кричало большими деньгами, властью, и… криминалом. Аурой человека, способного убивать.

Феликс неодобрительно смотрел брату в спину. Отношения между ними натянутые. Странно, что они в одной комнате и еще не избили друг друга.

— Когда домой? — спросил Феликс.

— Врачи сказали, нужно остаться минимум на ночь, — словно предчувствуя, Эмиль добавил. — О делах здесь нельзя. Поговорим, когда выпишут.

Я усмехнулась, о делах они говорить в клинике не хотят, чего же Феликс пришел? Внезапная вспышка братской любви, желание увидеть племянника? Вдруг я заметила, что Эмиль начал собираться.

— Куда ты?

— Мне нужно отлучиться, — пояснил Эмиль. — Феликс останется с тобой, пока я не вернусь.

— Ты шутишь? — обомлела я.

— Нет, родная. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Доверять можно только самым близким, кровным родственникам. Я быстро, не волнуйся.

Он поцеловал меня в щеку, склонился над колыбелькой посмотреть на малыша и направился к двери. Феликс покачал головой с таким видом, словно у него изжога, и уселся на стул напротив.

— Считай, я твой охранник, — он приподнял просторную футболку, демонстрируя рукоятку пистолета, торчащую из внутрибрючной кобуры. — Не обращай на меня внимания.

Ему легко говорить… Я сразу же почувствовала себя скованно. Малыш спал, но скоро вновь кормить — мне при девере это делать? Феликс неотрывно пялился на нас, а когда я забросила ноги на кровать и укрылась одеялом, вздохнул.

— Непрошибаемый дурак. Я про твоего мужа. Как назвали-то?

— Еще не обсуждали, — помедлив, призналась я.

— Дура-а-к… Ты извини, что тебя испугал, помнишь, в машине? Позарез нужно было встретиться с Эмилем, а он же непрошибаемый, с детства такой. Все по-своему, договориться невозможно…

Я слушала вполуха, Эмиль ненавидел свое детство, будто не хотел признавать, что был ребенком. Он и своих не хотел заводить, пока я не забеременела. Как он сказал: не хочу, чтобы дети повторили мою судьбу.

— Слышал, у вас проблемы были… Эмиль человек сложный. Подробностей не знаю, но вижу, он тебя любит. Не говорил, небось?

— Говорил, — улыбнулась я.

— Да ты что! — удивился Феликс. — У него слово доброе не выпросишь.

— И что толку? — улыбка стала горькой.

Говорил, а через месяц резвился со шлюхами. Чтобы не наболтать лишнего, я отвернулась к стене. Ни к чему Феликсу видеть слезы.

— Ты не руби сгоряча, — услышала я осторожный голос, Феликс взвешивал каждое слово. — Он иногда ведет себя, как сволочь. Мне объяснять не надо, я знаю. Я же его вырастил, понимаешь? Из-за меня он такой урод. Но я клянусь, Эмиль никогда и никого так не любил с тех пор, как родителей не стало.

— Что с ними случилось? — обернулась я.

— Мама умерла рано, ему десяти не было. Отца убили в пьяной драке через год. Жили трудно…

Феликс вдруг отвел глаза.

— А ты?

— Я сам еще щенком был… Мне восемнадцать стукнуло, его под мою опеку оставили, а куда было о брате заботиться? Не справился я с ним. Эмиль из дома убегал, скитался. Потом за ум взялся, с ним его природа не обидела… Только меня знать теперь не хочет.

Я могла спросить почему, но не стала. Мне этих крупиц хватило, чтобы понять: не простил непутевого брата за тяжелое детство. Я и раньше замечала детали, которые выдавали это в муже. Маниакальное стремление к финансовому благополучию, феноменальная целеустремленность… Неумение любить и жалеть даже себя. Только меня жалел, когда я тронула его слабостью. Сам был сиротой, хлебнул, и этой судьбы не хотел своим детям. Об этом не хотел говорить, когда я выводила его на откровенность.

И пусть бы ушел из криминала, если боится, только все сложней. Мой муж не умеет останавливаться. Он с десяти лет сражался за кусок хлеба и место под солнцем и перестать означает для него то же, что умереть.

Когда Эмиль вернулся, я взглянула на него другими глазами. Он сбросил пиджак с плеч, ласково улыбнулся мне и кивнул Феликсу на дверь, мол, проваливай.

Тот нехотя встал и буркнул, выходя:

— Вернетесь домой, поболтаем, братишка. Есть о чем.

— Вали, — огрызнулся Эмиль.

— Вы помирились? — спросила я, когда захлопнулась дверь.

— Вынужденный союз в целях защиты, — сдержанно ответил Эмиль. Ему не нравился брат, но пока я была в плену, он со всеми от безысходности заключил союзы. С братом… и с Андреем? Эта мысль не давала покоя — был Андрей в лесу или нет?

— Его ведь не было в лесу?

Эмиль обернулся, агрессивно глядя на меня. Как с ним разговаривать, если на каждый вопрос ершится?

— Не было.

— А Андрей был?

Я ждала вспышки, но Эмиль нахмурился.

— Откуда ты знаешь?

— Догадалась по выстрелу, — под настороженным взглядом я продолжила. — Одного из банды тихо сняли перед нападением. Это ты его послал?..

Неоконченный вопрос повис в воздухе. Если Андрей пришел за мной, почему не дает о себе знать? Как призрак.

— У нас были разные цели. Я шел за своей женой, Дина. А Андрей, — Эмиль жестко взглянул мне в глаза, — хотел пообщаться с ахмедовскими. Он забрал всех, кого взяли живьем, и где он сейчас, я не знаю.

— Зачем? — поразилась я.

— Допросить? Мне плевать, Дина. Таким у нас был уговор. Мне нужна была только ты.

Я опустила глаза, малыш расхныкался, и я с облегчением занялась ребенком. Лицо Эмиля смягчилось, пока он смотрел, как я кормлю, затем переодеваю срыгнувшего малыша, но осталось болезненно горьким. Ему есть о чем подумать после перестрелки и смерти Алены, которая фактически спасла нам с сыном жизнь… Она была бы жива, если бы Антон не приехал с ней повидаться. Если бы Эмиль держал себя в руках и из-за тех фото я не попала на сохранение. Все из-за мужиков.

На следующее утро врач обрадовала, что вечером мы можем вернуться домой. Мне привезли одежду для малыша: синий комбинезон, вязаную шапочку, пинетки. Белоснежный конверт на меху. Пока я одевала ребенка, Эмиль занимался выпиской. Для всех матерей это счастливые хлопоты, а я собиралась с тяжелым сердцем. Давно не была дома, отвыкла от него, с тех пор между мной и Эмилем появилось отчуждение.

Хорошо, что муж не делает вид, что ничего не случилось, согласен на разговор. В прошлый раз я чуть не умерла от его холода. Он согласился, но кто бы знал, как я боюсь правды.