Глава 11

Мы любим вовсе не тех, кто сделал нам что-то хорошее. Мы любим тех, кому сделали что-то хорошее мы сами. И чем больше хорошего мы им сделали, тем больше хотим сделать еще.

Пелевин

— Присядь вот здесь. Ближе. Мне тяжело говорить.

Я подошла на несколько шагов вперед. Этот человек даже в постели, с кислородной маской на лице, внушал страх и какое-то опасение. Словно был способен на что угодно на ментальном уровне. Его аура мощнейшая по своей силе, звучала даже в слабом звуке голоса. Сейчас я осознала значение слова — могущественный. Он был именно таким. Батыр Дугур-Намаев напоминал мне царя, возлежащего на подушках и повелевающего до последней секунды своей жизни.

— Скажи…Генрих улетел? Да? Или его оставили в доме?

Как интересно…он действительно позвал меня, чтобы поговорить о своей птице? Так неожиданно. Забота о питомце, когда в доме сгорело все дотла и насколько я слышала пропали золотые украшения.

— Генрих здесь. Я попросила Тамерлана забрать его к нам домой.

Дед прикрыл веки, тяжело вздохнул. Видно было, что он устал и ему тяжело разговаривать.

— Я принесла вам обед. Сама готовила…как вы просили. Бульон и кусок лепешки.

Веки слегка дрогнули и тонкие губы скривила усмешка.

— Попросила Тамерлана…как интересно звучит. Мой внук выполнил твою просьбу?

— Да…выполнил. Генрих живет в комнате Эрдэнэ. Он не в клетке. Если хотите вечером я принесу его к вам. Мне кажется он очень тоскует.

А сама поставила поднос на прикроватную тумбочку и пододвинула стул к постели. Наклонилась, чтобы снять с Батыра кислородную маску и тут он схватил меня за руку, его глаза распахнулись и черные угли обожгли меня так сильно, что я невольно вздрогнула.

— Вблизи ты еще красивее. Понимаю почему мой внук сошел из-за тебя с ума. Никогда не видел ничего подобного твоим глазам и волосам. Они как ненастоящие.

Тронул мой локон, потер в пальцах, а потом сильно за него дернул, заставив меня наклониться еще ниже.

— Думаешь сорвала джек-пот? Охомутала такого жуткого зверя, как мой внук навсегда?

Тяжело дыша, смотрела в старческие глаза, в лицо с морщинами и пигментными пятнами. Вблизи он казался не таким уж и изможденным, его глаза были молодыми, цепкими и страшными. Теперь я понимала в кого у Тамерлана такой тяжелый и мрачный взгляд.

— Я об этом не думаю…, - ответила очень тихо и высвободила воолсы, поправила подушку под головой Батыра. — для меня это не важно.

— А зря…потому что ты его действительно сорвала! Ты держишь моего внука за яйца, да так сильно, что это заметно даже на расстоянии. — перехватил снова мое запястье, — пользуйся этим, бери все, что можешь взять. Страсть недолговечна. Стань большим, чем просто сладкая дырка. Роди ему сына! Иначе это сделает другая!

Я накрыла его ладонь своей ладонью.

— Если Господь даст мне детей от вашего внука я обязательно рожу. Но этого не случится лишь потому что желаете вы или я.

— Этого может не случится даже если ребенок будет у тебя в животе!

— Что вы имеете ввиду?

Не понимая смотрела на старика, чувствуя, как к горлу подкатывает ком горечи. Как будто он знает что-то чего не знаю я.

— То, что очевидно для всех — никто в этом доме и в этой семье не хочет наследников от Тамерлана…включая его самого. Тебя скорее закопают живьем, чем дадут родить.

Мне не нравился этот разговор. Он заставлял меня нервничать, заставлял ощущать какую-то безысходность и шаткость своего положения. Как будто отбрасывал назад к неуверенности и сомнениям. После жаркой ночи в объятиях мужа мне так хотелось думать о хорошем, ощущать это призрачное неуловимое чувство. Как будто моего лица и тела коснулось само солнце.

— Давайте я вас покормлю.

— Я сам!

С трудом приподнялся, и я дала ему в руки ложку, устанавливая переносной столик на кровати. Старик взял ложку, но поднести ее ко рту у него не получилось, рука дрожала, и вся жидкость разливалась обратно в тарелку и на поднос. Какое-то время я смотрела на его усилия, а потом отобрала ложку, зачерпнула бульон и нагло поднесла к губам старика.

— Так будет быстрее.

Посмотрел на меня так, как будто сейчас сожжет в пепел, а потом послушно открыл рот и проглотил бульон.

— Вот так, — я вытерла губы салфеткой и набрала еще одну ложку. — Генрих вчера пел нам песни. И по русским и по-монгольски. Это вы его научили? Как он у вас появился?

Дверь вдруг резко распахнулась, и я увидела одну из теток Хана. Кажется, ее звали Цэцэг. Она застыла, как изваяние в дверях и ее лицо застыло словно в непроницаемой маске. Она смотрела то на своего отца, то на ложку в моей руке и ее аккуратные брови приподнявшись вверх, сошлись на переносице, а сильно выдающиеся скулы сжались. Казалось узкие глаза женщины превратились в две прорези и из них сочилась самая неприкрытая страшная ненависть на какую только способен человек.

— Что здесь происходит.

Дед проглотил последнюю ложку бульона и, позволив вытереть себе рот, спокойно ответил:

— Ангаахай кормит твоего отца. Иногда невестки бывают заботливей родных дочерей.

Лицо Цэцэг скривилось, и она быстро что-то произнесла по-монгольски, я уловила лишь два слова «дрянь и спектакль». Мой словарный запас пополнялся с каждым днем, благодаря занятиям с Эрдэнэ. И я бы разобрала каждую фразу, если бы они говорили медленно.

— Давай говорить по-русски. Это некрасиво по отношению к хозяйке этого дома.

— Вы. можете…говорить…на родном языке, — запинаясь, коверкая слова и ломая язык я сказала это по-монгольски и дед тут же посмотрел на меня. Черные глаза сверкнули восхищением.

— Она не хозяйка этого дома! Она просто очередная жена нашего племянника. Таких, как она, могут быть сотни. Пока нет наследника хозяин этого дома — Тамерлан, а, следовательно, и вся его семья.

Она сказала это по-русски, надменно глядя на меня, а потом на своего отца.

— Твои дочери не сиделки и не слуги. Для этого есть обученный персонал. Кто на что способен, тот тем и занимается.

Брови деда дрогнули и превратились в сплошную толстую линию, его взгляд стал опять таким же черным и страшным.

— Заниматься сплетнями, валяться на кушетке и отращивать жирный зад на это особого ума не надо. Ты бы лучше на муже своем скакала почаще, а то я слышал у него скоро любовница разродится пятой девкой, а у тебя всего две. Ты даже ноги раздвигать не способна, не то, что быть сиделкой.

Лицо Цэрцэг вытянулось, и она побледнела, как полотно, а скорее пожелтела в тон своему золотистому наряду. Стиснула губы.

— Санал приехал с дочерью. Ты ведь звал его к себе…на месяц. А так как у тебя ремонт, то дорогие гости воспользуются гостеприимством этого дома. Хозяйка не станет возражать, да?

И посмотрела на меня с неподдельным триумфом, а я ощутила, как мне в сердце впились занозы, вгрызлись так глубоко, что стало больно. Этот удар был неожиданным и очень болезненным.

— Впрочем, какое это имеет значение, если твой внук радушно принял дорогих гостей и уже показывает своей новой невесте будущие апартаменты. Особняк настолько большой, что в нем могут ужиться и две хозяйки. Думаю, скоро Тамерлан выселит унылую птицу из своей спальни.

Она повела плечами и вышла из комнаты, а я, с дико бьющимся сердцем, подошла к окну и отодвинула шторку. Пальцы впились в ткань, сдавили так, что заболели суставы.

Я увидела их. Ее и его. Идут по тропинке к озеру…туда, к мосту, где распустились кусты алых роз.

Девушка вышла вперед, она поднимает руки, кружится, что-то рассказывая. Широкие рукава ее лилового платья обнажают точеные руки, и она вдруг бежит к воде, подхватив юбку. Я не слышу, а скорее понимаю, что она смеется и ее восхитил лебедь. Тамерлан идет за ней и каждый его шаг отдается болью у меня в груди. Перегнулась через перила, и я закрыла глаза.

«Если он к ней прикоснется — я завою. На месяц…они приехали на месяц…за этот месяц я сойду с ума или умру».

— Подумай о том, что я сказал.

Развернулась к деду. Думать? Он предлагает мне думать? Они же все решат без меня, сделают так как им угодно, так, как принято в этой семье. Никого никогда не будет волновать мое мнение. И я не должна думать — я должна покориться. После того, как он же говорил мне, что я никто… и предлагал деньги?

«— Сколько ты хочешь за то, чтобы исчезнуть навсегда из жизни моего внука?

Быстрый взгляд на морщинистое лицо, покрытое пигментными пятнами. Смотрит прямо в глаза так же плотоядно, как и его ворон. Нет, не похотливо, а именно плотоядно с желанием отклевать кусок мяса и сожрать. И мне вдруг приходит в голову, что это он сделал…он приказал похитить меня и обставить все так, будто я сбежала. Это он хотел от меня избавиться. Я резко поставила чашку на стол.

— Я не думала, что счастье вашего внука имеет цену.

Старик рассмеялся, а ворон приблизился ко мне еще ближе. И это напрягало, нервировало и давило. Я должна обороняться и ожидать подвох от них обоих.

— Девочка…ты реально считаешь, что принесешь Лану счастье? Ты? Убогое существо с помойки?

Втянула в легкие побольше воздуха, стараясь успокоиться и понимая, что старик намеренно выводит меня на эмоции.

— Не знаю. Не я его выбирала, а он меня. Говорят, вкус к прекрасному передаётся генетически.

Вздернула подбородок, а улыбка медленно сошла с тонких губ старика.

— Я предлагаю тебе столько денег, сколько захочешь. Столько золота, сколько унесешь. Новое имя, новую жизнь и гарантию, что он никогда тебя не найдет.

— Какая невиданная щедрость. — все же подула на свой чай, но передумала и поставила чашку на стол. — а с чего вы решили, что я в чем-то нуждаюсь? Ваш внук и так осыпает меня золотом и подарками. Я ведь жена самого Тамерлана Дугур-Намаева.

— Глупости. На тебе даже нет обручального кольца и он венчался с тобой в каком-то вонючем подвале лишь бы получить наследство. Таких, как ты, трахают и вышвыривают за ненадобностью уже утром.

Я стиснула чашку обеими руками и краем глаза заметила, что ворон уже настолько близко…один взмах крыла и он может впиться клювом в мою руку.

— Я задержалась, вам не кажется? — подняла взгляд на старика, а он невозмутимо закурил трубку и выпустил дым в мою сторону.

— Кажется. Ты задержалась. Тебе пора убраться и не мешать моему внуку, не портить его репутацию своим ничтожным происхождением. Такая не должна носить фамилию Дугур-Намаева».

— О чем думать? Как не стать второй или третьей женой? Каким образом удержать мужа?

— Именно об этом.

— Я скорее подумаю о том, зачем вы хотите женить его еще раз.

Задернула штору, взяла поднос со стола, намереваясь уйти.

— Никто не должен объяснять тебе зачем.

— Мой вопрос был риторическим.

Я пошла к двери, стараясь унять дрожь во всем теле, стараясь не думать о них там, в саду. Пусть гуляют, пусть заводит себе жен, как собак в псарне. Чем больше сучек, тем круче владелец. Отворила дверь и дёрнулась от удара в спину. Он был не сильным, но неожиданным. Послышался звон разбитого стекла. По полу рассыпались осколки чашки.

— Я не разрешал тебе уходить!

Смотрит на меня так будто хочет сжечь на костре, как ведьму за богохульство.

— А я у вас и не спрашивала!

— Стоять!

Батыр приподнялся на постели, опираясь на локти и сделал это настолько ловко, что я на доли секунд подумала, что он сейчас вскочит с постели на ноги.

— Так было всегда! В нашей семье мужчина женится столько раз, сколько необходимо для бизнеса, потомства, наследства.

— У Тамерлана не будет двух жен!

Сказала и поняла, что я не на секунду не сомневаюсь в своем решении, не на секунду не отступлюсь.

— Не тебе решать! Я еще не доел! Вернись и докорми меня!

— Я не сиделка! Я ваша невестка! Позовите няньку!

— Вернись, я сказал!

Я хлопнула дверью, чувствуя, как задыхаюсь от переполняющих меня эмоций, чувствуя как меня трясет от обиды, ревности и дикого страха, что все изменится и он полюбит эту девушку. Она такая как он. Близка ему и понятна. А я… я шлюха которую он купил даже хуже — выиграл в карты. Я не понимаю и не знаю его менталитета, не говорю на его языке, не разделяю его взглядов. Прав дед во мне интересно только то, что спрятано между ног. И рано или поздно надоест даже это.

— Господин приказал приготовить две спальни для гостей те, что ближе всего к его покоям!

Услышала распоряжение управляющего и закусила до боли губу. Адреналин вспенил нервы, и я бросилась в спальню, собрала в охапку свои вещи и вышла в коридор.

— Зимбага!

Она появилась не сразу, но когда увидела меня с вещами тут же нахмурилась.

— Что за глупости! Ты что собралась делать?

— Уйти жить в пристройку к Эрдэнэ!

— Бред какой! У наших женщин не принято уходить из спальни мужа без его распоряжения!

— Я не ваша женщина! И я все равно переселюсь туда. Ты или поможешь мне унести вещи или я уйду как есть.

— Помогать тебе перечить хозяину? Помогать устраивать бунт? Я еще не выжила из ума, как ты. Мне дорога моя жизнь и мое место здесь.

Ясно. Как я могла поверить в то, что эта женщина может быть моим другом. Она одна из них и я для нее чужая. Временное ничто. Вещь Господина, посмевшая сопротивляться установленным порядкам.

— Хорошо. Я и так уйду.

— Он будет зол и накажет тебя за это!

— Я не боюсь. Чего еще можно бояться? Если все самое худшее и так происходит!

— Ты о чем?

Я повернула голову в сторону окон и оттуда как назло, как нарочно донесся красивый, переливистый девичий смех. Зимбага тут же шагнула ко мне и схватила меня за руку чуть выше локтя.

— Он хозяин этого дома и обязан оказать гостеприимство.

— Он женится на ней. Я слышала как они говорили об этом на приеме у Батыра.

— Даже если и так. Даже если женится ты не сможешь что-либо изменить. Только разозлишь его и навредишь себе. Жены — это всегда соперничество между собой, и ты должна стать лучше других…

Я выдернула руку.

— Не должна. Я никому и ничего не должна. Не будет жен. Буду или я, или она.

Зимбага стиснула челюсти, продолжая смотреть мне в глаза.

— Ты что задумала?

— Только то, что сказала.

Швырнула вещи в ноги Зимбаге и пошла без ничего в сторону пристройки.

— Скоро обед. В летней зале. Ты должна присутствовать.

— Скажи, что я заболела.

— Ангаахай! Не смей!

Но я ее не слушала, я решительно шла в сторону дома и понимала, что не отступлюсь. Я не смогу его с кем-то делить. Я сойду с ума. Я просто умру душой и сердцем.

***

Эрдэнэ ничего не спрашивала, она лишь с жалостью смотрела на меня, лежащую на диване, свернувшуюся калачиком и едва сдерживающую слезы.

— Папа обидел тебя?

— Нет, милая. Конечно же нет.

— Не лги. Ты не умеешь. Обидел. Я знаю. Я ее видела.

— Давай не будем обсуждать твоего отца, хорошо?

— Ты красивее ее…она ему не нравится. Он тебя любит. Я знаю.

Горько усмехнулась и отвернулась от не, чтоб девочка не видела, как слезы выступили и задрожали на ресницах.

— Я подглядывала за ними. Они просто гуляли, и отец постоянно говорил по телефону. Он даже не смотрел на нее. Она не красивая…ей до тебя, как до луны.

Что она может понимать эта малышка. Она просто пытается меня утешить, но чем больше она говорит, тем больнее становится внутри.

— Хочешь я заплету тебе косички? Тонкие-тонкие, как у африканок?

Кивнула и Эрдэнэ подъехала к дивану.

— Принеси расческу и садись на ковер.

Я поднялась и вдруг перед глазами резко потемнело, а к горлу подкатила волна горечи, пошатнулась и схватилась за спинку кресла Эрдэнэ.

— Что такое? Что с тобой?

— Ничего страшного. Быстро встала и голова закружилась. Так бывает иногда.

— Это потому что ты ничего не ела. Не пошла на обед! Я все расскажу папе, и он тебя накажет!

— Разве ты ябеда?

— Да! А если ты умрешь с голода? Я никогда себе не прощу! — она надула губки и погрозила мне пальцем.

— Не умру. Давай, плети мне косички и расскажи ту сказку на монгольском.

— О Хане и девяти дочерях.

— Да. Про зависть.

— Хорошо.

Ее детский голосок щебетал у меня над ухом, успокаивая, заставляя расслабиться, а тоненькие пальчики путались в моих волосах так аккуратно, с такой нежностью. Как же тошнит от голода, как будто на карусели прокатилась и в животе кто-то скребет когтями. Надо было попросить Зимбагу принести мне хотя бы лепешку с сыром.

***

Я легла спать рядом с Эрдэнэ и теперь уже я перебирала ее волосы и рассказывала ей русскую сказку про Жар-птицу. Она засыпала, а я смотрела как по стене скользят тени от вращающихся прожекторов, вся мебель в комнате словно двигается по кругу. Как и мои отношения с мужем. В замкнутом пространстве нескончаемой войны.

Наверное, я задремала потому что, когда дверь с грохотом распахнулась я от страха подскочила на кровати. Хан особо не церемонился он подошел ко мне и сгрёб меня за шиворот.

— Папааа! Не надо! Паааааа!

— Спать, я сказал! Один звук и поедешь к двоюродной тетке в деревню! Навсегда! — Рявкнул так, что у меня самой уши заложило.

Выволок меня на улицу и продолжая удерживать за шкирку прорычал мне в лицо:

— Почему не пришла на обед и ужин?

— Я не голодна!

— А здесь, что делала?

— Спала! — ответила с вызовом.

— Твое место в моей кровати! Ты забыла?

— Я радушно его освободила!

— Да? Тебя кто-то об этом просил?!

— Я предупредила твои пожелания. Я старалась угодить своему господину.

Наши взгляды скрестились, и я свой не отвела в сторону, а выдержала его сумасшедший торнадо, который перемалывал мою силу воли как в жерновах.

— Ты сейчас же вернешься в спальню и угождать мне будешь стоя на коленях с открытым ртом.

— Нет! — тяжело дыша и пытаясь вырваться из его хватки.

— Что ты сказала?

— Я сказала НЕТ! Могу повторить по-монгольски! Пусть она стоит перед тобой на коленях с открытым ртом. Ты же провел с ней целый день, иди дальше развлекайся!

— Ты кто такая, чтоб мне указывать, что делать? Ты забыла свое место?

— Не забыла. Но там место для одного. Или для меня, или для нее.

— Это ультиматум? Ты что, блядь, о себе возомнила?

Рука сдавила волосы на затылке и силой толкнула меня вперед, так что я чуть не упала лицом в землю.

— А ну поползла в спальню, я сказал! На четвереньках!

— НЕТ!

— ДА! Иначе погоню кнутом, как скотину!

— Погони!

Скривив рот, начал расстегивать ремень, вытянул из-за пояса и изо всех сил замахнулся, свист прозвучал у самого уха, но я даже не шелохнулась. Пусть бьет. Больнее уже быть не может. Я пережила с ним все что можно пережить и страха во мне не осталось.

— Я не буду ползать, не буду пресмыкаться и бояться. Хочешь — убей меня и тогда снова станешь вдовцом. Но в этом доме останусь либо я, либо она.

Схватила его руку с ремнем и сжала запястье.

— Хоть насмерть забей. Не поползу и в постель твою не вернусь! Пока она здесь!

— Я тебя вы***бу и спрашивать не буду!

— Делай что хочешь! Твое право. Но…перед тем, как снова жениться станешь вдовцом.

— Что?

Он переспрашивал и тряс головой, как будто ему слышится то, что я говорю.

— То, что слышишь! Клянусь!

Тряхнул за волосы такой силой, что у меня покатились слезы из глаз от боли и обиды.

— Я…люблю тебя, Тамерлан. Люблю сильно, безумно…но я никогда не стану делить тебя еще с кем-то. Это смерть для меня. Лучше умереть! И я … я умру.

Пальцы медленно разжались, а я продолжала смотреть ему в глаза, смотреть на стиснутые до хруста челюсти и перекривленное злостью лицо. Он так же тяжело дышит, как и я.

— Ну и подыхай! Если не выйдешь в столовую ни крошки не получишь!

Отшвырнул меня от себя изо всех сил.

— Твой выбор!

— И твой, — прошептала едва слышно, но он точно услыхал. Я видела, как Хан идет в сторону дома и бьет себя по ноге, свернутым петлей ремнем. Вернулась в дом, упала на колени и зарыдала, а Эрдэнэ прижимала меня к себе и баюкала, как маленькую. Целовала мои волосы.

— Не плачь, Верочка…не плачь. Все хорошо будет. Вот увидишь. Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

***

Я провела в доме Эрдэнэ около недели. За эту неделю меня шатало от голода, я еле стояла на ногах. Это была самая настоящая война насмерть. Хан запретил давать мне есть в пристройке. Либо я выйду ко всем, либо останусь голодная. Эрдэнэ забирали на кухню. Она, конечно, умудрялась стащить для меня фрукты или конфеты. И я жадно поедала их, чувствуя, что скоро не выдержу и сдамся. Тошнота стала невыносимой, особенно по утрам. Мой желудок не выдерживал голодовку, а организм сдавал от слабости. Я шаталась и держалась за стены, мне казалось, что я постоянно нахожусь в предобморочном состоянии и в груди начало болеть. Как будто два синяка под кожей, как будто мою грудь намяли и давили тисками. Наверное, я и в самом деле умираю. Это симптомы какой-то болезни. И пусть. Лучше так, чем сходить с ума каждый день и каждую секунду.

— Я не могу на тебя смотреть…Я пойду к папе. Я поговорю с ним. Так нельзя.

— Не надо. Не ходи.

— Ты должна выйти к обеду!

— Не выйду! Я не голодная!

— Голодная! Тебя от голода шатает! Я боюсь, что ты умрешь! Ты почти не встаешь с постели! Верааа, пожалуйста, не надо его злить. Он же упрямый. Давай я скажу, как тебе плохо.

— Я просто приболела. И мне скоро станет хорошо. Вот увидишь.

— Тебя тошнит, и ты рвешь по утрам. Я все слышу и мне страшно.

Эрдэнэ прижималась ко мне, умоляла и гладила по волосам. И я была уже почти готова сдаться.

***

Тем утром шел дождь, он хлестал по окнам, шумел раскатами грома. Меня разбудила Эрдэнэ. Она трясла меня за плечо.

— Просыпайся, Вера, просыпайся! Они уезжают! Слышишь? Уезжаююют!

— Кто?

— Унура с отцом своим. Посмотри сама. 1439f7c

Я, превозмогая тошноту и слабость, подошла к окну и отодвинула шторку.

Молодая монголка как раз садилась в машину, она выглядела расстроенной, и Хан захлопнул за ней дверцу, потом резко повернул голову в сторону пристройки и посмотрел на меня исподлобья…. А мое сердце не просто забилось оно взорвалось диким триумфом, сумасшедшим восторгом и я чуть не закричала. Пошатнулась и сползла на пол.

— Тебе плохо?

Закричала Эрдэнэ, быстро подъезжая ко мне на коляске.

— Нет. Я сейчас встану и выйду к завтраку. Я ужасно хочу есть.

Девочка изо всех сил обняла меня.

— Я же говорила, что все будет хорошо. Папа любит тебя! И выберет тебя!

А мне не верилось, что я победила. Мне казалось, что они сейчас вернутся или я сплю. Да и кто сказал, что это означает, что женитьбы не будет. Они просто уехали и…