Глава 12

Тебе холодно, потому что ты одинока: ничто не питает скрытый в тебе огонь. Ты больна, потому что лучшие из чувств, дарованных человеку, самое высокое и самое сладостное бежит тебя. Ты глупа, потому что, как ни велики твои страдания, ты не призываешь его к себе и не делаешь ни шагу к нему навстречу.

Шарлотта Бронте, "Джейн Эйр"

Я не пошла к завтраку…Что-то меня остановило. Я понимала, что этот триумф мне дорого обойдется. И тошнота она стихла ненадолго, но ее отголоски горчили во рту. И я боялась выглядеть больной и немощной, почти сдавшейся. Боялась, что он поймет, как сильно мне было плохо все эти дни и как я боялась его потерять. Боялась, что променяет меня на другую. Ревность страшное чувство, самое страшное из всех, что может испытывать человек — оно выворачивает душу и вытаскивает на свет самые черные эмоции, отравляющие тебя изнутри.

Представляла, как Хан сидел во главе стола и так привычно с аппетитом поглощал содержимое тарелки, разговаривал с гостями, улыбался этой девушке, пока я голодала, пока он запрещал приносить мне есть в пристройку сам …сам наслаждался обществом этой…и кто знает почему они уехали. Возможно это не из-за меня. Нет, война не окончена. Она только началась. И победа мне лишь привиделась. Это было бы слишком просто.

Через час в пристройку зашла Зимбага. Она выглядела обеспокоенной, какой-то сжатой и нервной. Никогда раньше я ее такой не видела. С порога набросилась на меня.

— Почему есть не идешь? Все уехали. Почему дальше голодом себя моришь? Почему в спальню мужа не возвращаешься?

Отвернулась от нее, чтобы не видела мои выплаканные глаза и опухшее лицо.

— Меня никто не звал.

— А что должен прийти и поклониться в ноги?

— Не должен, — ответила и ощутила, как снова накрывает тошнотой. Резко, безжалостно, как удушающей волной. Бросилась в уборную, прикрывая дверь, сгибаясь пополам над унитазом и извергая только воду. В этот раз меня выворачивало долго и очень болезненно.

— Она умирает, да? Это страшная болезнь? Зимбага, ответь? Мне страшно! Что с Верой?

— Выйди, Эрдэнэ, я помогу ей. Выйди, милая. Это не болезнь. Наверное от нервов. Так бывает. Иди, порисуй или почитай.

— Но ей плохо видишь? И так все время! Особенно по утрам. Это что-то страшное, да?

— Нет. Поверь мне, ничего страшного с ней не происходит.

— Ты так же говорила про Киару… а она умерла. Я тебе не верю. Ты всегда мне лжешь.

— Она не лжет. Все хорошо, правда. Мне же ты веришь?

Девочка кивнула и развернула кресло, чтобы уехать. Зимбага прикрыла дверь в туалете и склонилась надо мной, убирая мои волосы в сторону, поглаживая по голове, умывая мое лицо прохладной водой из-под крана.

— Когда тошнота началась?

— Н…не знаю…недели две назад. Просто немного было, незаметно… а сейчас. Это ужасно. Кажется, у меня все выворачивается внутри. Что это может быть? Отравление? Простуда? Со мной никогда раньше такого не было.

Она вдруг резко с колен меня поняла, за грудь схватила, ощупывая, и я тут же вскрикнула от боли. Трогать ее было не просто больно, а мучительно больно, соски как будто пекли и горели.

— Налитые, твердые. Ты не заметила, что твоя грудь выросла?

— Нет…не заметила.

Руку к низу живота прижала, щупая, надавливая. Не больно, но есть какое-то ощущение напряжения, будто распирает низ живота, будто там шарик.

— К врачу надо. Ребенок в тебе. Месяца два так точно. Если не больше.

— Что? — я смотрела на нее расширенными глазами. Меня бросало то в жар, то в холод. Это ведь невозможно, это ведь не могло произойти прямо сейчас? Я не готова. Совсем. И в то же время вихрем взметнулся восторг. Его ребенок. Там. Внутри. Малыш Хана.

— Какой ребенок?

— Ты таблетки пила, которые я тебе приносила?

И я с ужасом вспомнила, что они валяются в тумбочке и я приняла всего несколько из них. Там собралось уже несколько упаковок.

— Я же говорила принимать каждый день в одно и тоже время. Что теперь будет! О боги! Пощадите меня! Я должна была сама проверять!

— Я… я забывала. Боже…этого не может быть. Ты ведь не серьезно, да? Ты пошутила, Зимбага?

— Более чем серьезно. И я не знаю что нам теперь делать!

Ее лицо не выражало радости оно казалось мне нервным, напряженным еще больше, чем, когда она вошла в пристройку. В глазах то ли жалость, то ли страх. Я и сама понять не могла…Она даже не улыбнулась и по моему телу прошла волна холода, прокралась вдоль позвоночника к затылку, разливаясь неприятным покалыванием.

«— Думаешь сорвала джек-пот? Охомутала такого жуткого зверя, как мой внук навсегда?

Тяжело дыша, смотрела в старческие глаза, в лицо с морщинами и пигментными пятнами. Вблизи он казался не таким уж и изможденным, его глаза были молодыми, цепкими и страшными. Теперь я понимала в кого у Тамерлана такой тяжелый и мрачный взгляд.

— Я об этом не думаю…, - ответила очень тихо и высвободила воолсы, поправила подушку под головой Батыра. — для меня это не важно.

— А зря…потому что ты его действительно сорвала! Ты держишь моего внука за яйца, да так сильно, что это заметно даже на расстоянии. — перехватил снова мое запястье, — пользуйся этим, бери все, что можешь взять. Страсть недолговечна. Стань большим, чем просто сладкая дырка. Роди ему сына! Иначе это сделает другая!

Я накрыла его ладонь своей ладонью.

— Если Господь даст мне детей от вашего внука я обязательно рожу. Но этого не случится лишь потому что желаете вы или я.

— Этого может не случится даже если ребенок будет у тебя в животе!

— Что вы имеете ввиду?

Не понимая смотрела на старика, чувствуя, как к горлу подкатывает ком горечи. Как будто он знает что-то чего не знаю я.

— То, что очевидно для всех — никто в этом доме и в этой семье не хочет наследников от Тамерлана…включая его самого. Тебя скорее закопают живьем, чем дадут родить».

Схватила Зимбагу за руку.

— Не говори никому! Заклинаю тебя молчи. Это ведь еще не точно! Пожалуйста! Ты должна мне пообещать, что никому не скажешь!

Смотрит на меня, нахмурив брови.

— Я сегодня в город еду за продуктами привезу тебе тест и проверим.

— Хорошо, — я быстро закивала, — только молчи, заклинаю. Никто не должен ничего знать. Прошу тебя, умоляю!

— Я-то промолчу, но шила в мешке не утаить и скоро все увидят и недомогания твои, и живот вырастет. И что тогда? Меня за молчание Хан на куски порвет. Как и ща таблетки…черт, как же так. Как я могла пустить все на самотек и довериться тебе. Черт!

— Я сама… сама скажу ему. Потом. Пожалуйста. Я выберу момент и все сделаю сама.

— Ладно. Пока что промолчу. Потом придумаю как быть, пока что я слишком шокирована. Ты бледная вся и светишься. Прозрачная стала. Я поесть принесу и от тошноты отвар сделаю. В дом вернуться надо, чтоб не так все за тобой наблюдали, а то как под лупой ходишь. Они по очереди следят и молятся, чтоб ты оступилась.

— Не могу в дом…Он не захочет. — тяжело вздохнула и сердце неприятно кольнуло, — мне страшно возвращаться.

— Думаешь? Да он все эти дни к еде не притронулся. Завтраки, обеды и ужины начинали позже на полчаса потому что ждал тебя.

— Неправда! — воскликнула и сильнее пальцы ее сжала.

— Правда! Странная, какая-то удивительная правда. Только ты одна этой правды и не видишь. А все остальные давно на нее во все глаза глядят и ждут, когда все закончится, ждут, когда ты все испортишь и знаешь — они дождутся!

— А эта…эта девушка почему уехала?

— Попросил?

— Да. Они повздорили с Сандалом о бизнесе. Эту ссору весь дом слышал. Повздорили и Хан публично сказал, что никакой помолвки не будет и Сандалу вместе с дочерью пора покинуть его дом.

Тяжело дыша впилась в плечи Зимбаги. Не из-за меня повздорили…не из-за меня прогнал. Это было бы слишком, наверное, если бы я была причиной, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Такие правды со мной не случатся. Я ведь никто, меня можно и голодом заморить и ползти на четвереньках заставить. Разве с отъездом этой девушки что-то изменится? Для меня? Появится другая такая и третья. А я каждый раз буду с кровью отвоевывать свое место возле него?

— Отвар прими и возвращайся к мужу. Хватит в прятки играть и злить его.

— Нет. Не вернусь. Мне здесь хорошо. Я подумала и решила — не вернусь!

— Что ж за упрямство такое дикое? Что за нрав? Где тихая и покорная девочка, которая пришла в этот дом?

- Нет ее! Убили! Умерла в неволе! Не пойду в дом. Мне здесь хорошо.

— Дальше голодать будешь?

— Значит буду.

— А ребенок?

— Нет никакого ребенка. Ты еще не знаешь ничего. Это твои предположения.

— Я не только в цирке работала. Я раньше повитухой была. Матери помогала роды принимать. О беременности все знаю… и вижу, что не одна ты теперь. Жизнь в тебе новая.

Эрдэнэ в дверь постучала что есть силы.

— Почему вы так долго? Я папу позвала! Сказала, что Вере плохо!

Вздрогнула и с ужасом посмотрела на Зимбагу. Она тоже судорожно вздохнула. Тут же наклонила меня над раковиной, умыла снова водой, щипая за щеки. Потом вытерла полотенцем натирая мне лицо.

— Ну вот. Не такая бледная. Будь умницей. Не зли его.

***

Он пришел так быстро, что я не успела даже подумать о том, что стану говорить, о том, как поведу себя. Я чувствовала опустошение, усталость и страх, что сейчас станет еще хуже.

— Зимбага, забери Эрдэнэ на улицу.

— Пап! Вы вещь не будете ссориться? Пап, не надо!

— На улицу, я сказал!

— Помню, да, если не покорюсь уеду к тетке навсегда! Может лучше и уехать, чтоб не…

Он просто на нее посмотрел, но этого хватило, чтоб Зимбага схватила коляску и быстро вывезла девочку на улицу. Тяжело дыша я смотрела как Хан налил себе в стакан воду и залпом осушил его. Он выглядел не так как всегда. Словно сам болел все эти дни. Волосы не расчесаны, свисают на лоб, несвежая рубашка и мятые джинсы, словно спал одетым.

«Да он все эти дни к еде не притронулся. Завтраки, обеды и ужины начинали позже на полчаса потому что ждал тебя".

Неужели это правда и ему было больно, как и мне? Разве он умеет чувствовать эту боль? Умеет страдать? Иногда мне казалось, что он вообще не знает, что такое эмоции и чувства. Я так и не научилась его понимать. И каждый раз когда казалось, что вот… я могу предугадать реакцию, могу точно предсказать как он отреагирует, но нет.

— Эрдэнэ сказала, что ты больна. Кто придумал эту ложь: ты или она?

— Она видимо так решила.

— Или ты ее научила?

Глаза злые, горящие, какие-то дикие.

— Зачем?

— Чтобы найти причину вернуться в дом, например!

— Я не собиралась возвращаться.

Слегка мотнул головой, словно не веря моим словам.

— Что значит не собиралась?

— Не собиралась. Мне здесь намного лучше.

Нахмурился и глаза сузились, превратились в две щелки. И вдруг резко привлек к себе, сдавил огромными руками мои плечи.

— Лучше без меня? Это ты хотела сказать? Все? Кончилась большая любовь. Быстро…так же быстро, как и появилась или ее никогда не было. А, Ангаахай? Такая же лживая, как и все!

Он не просто злился. Его трясло, он то сжимал, то разжимал кулаки.

— За твою дерзость мне надо было выпороть тебя, выгнать босую на улицу и заставить жить в вольере Киары. Наказать так, чтоб не смела больше указывать мне, что делать и диктовать свои права!

И пока он рычал мне это в лицо вернулся страх, вернулась паника и ощущение, что он способен опять стать таким, каким был раньше. Как я могла расслабиться и поверить, что зверь утихомирился и больше не причинит мне вреда, не растерзает на ошметки.

— Почему не наказал?

— А надо было? Соскучилась по грубости? Вернуть тебя в лабиринт и закопать там живьем?

Черные глаза, злые, наполненные болезненной жестокостью. Он испытывал удовольствие от того что мне страшно, от того, что может заставить меня трепетать от каждого его слова. И ведь я не сомневалась, что способен убить. Перед глазами возник его мрачный образ в банкетном зале во время свадьбы с Звездой. И тогда, когда ворвался в мой номер и присвоил меня себе.

«— Кто я? — страшная ухмылочка. — Ты будешь называть меня Хан, Птичка.

Тяжело дыша, осмотрелась по сторонам и попятилась к балкону.

— Я закричу, позову охрану. Сейчас сюда зайдет Паша и…и вышвырнет вас! Убирайтесь из моего номера! Вон!

Подошел ко мне и выдернул из моих рук халатик, разодрал его у меня на глазах и отшвырнул в сторону. В нос ударил запах дорогого парфюма и терпкий аромат мужского тела. Он меня пугал. Никогда раньше я не видела полуобнаженного мужчину так близко.

— Сюда никто не придет. Твой Паша особенно. Он проиграл в карты и отдал тебя в уплату долга — МНЕ. Я пришел взять свой выигрыш. Снимай с себя все эти тряпки по-хорошему, залазь на стол и раздвигай ноги. Я голоден и хочу трахать тебя сейчас!

— Вы лжете…, — мой лепет был еле слышен. От ужаса я не могла сказать ни слова. Хан смотрел на меня исподлобья и сделал тяжелый шаг в мою сторону, отодвигая меня к стеклянному столу с шампанским.

— Я не пришел сюда болтать, я пришел трахаться. Закрой рот и откроешь его тогда, когда я разрешу.

Приказной тон, полная уверенность в своем превосходстве. Подавляющая, жесткая. Он явно привык, что ему все подчиняются, а кто не подчиняется, он подчиняет сам. Да так, что кости хрустят. Протянул лапищу и с треском без усилий порвал кружевной лифчик. Я тут же закрыла грудь руками, но он силой сдавил запястья и опустил мои руки по швам. Несколько секунд смотрел мне в глаза своими страшными раскосыми азиатскими глазами, потом опустил взгляд на мою грудь, и я дернулась всем телом. На меня никто и никогда не смотрел без одежды, от стыда и от ужаса хотелось кричать, и я дернулась еще раз, пытаясь освободиться. Хан поднял голову, и у меня дух захватило от этого жуткого похотливого блеска в его глазах. Там жила тьма. Кромешная и беспросветная бездна. У человека не может быть такого взгляда.

— Будешь сопротивляться — я тебя разорву, поняла?

Стоило помнить с чего начались наши отношения. Помнить ту жажду крови и боли, которую видела в его глазах. И сейчас ждет моего ответа, ждет, чтоб я сдернула цепь с того чудовища, которое прячется внутри него.

— Закопай. Если тебе это доставит удовольствие. Ни в чем себе не отказывай.

И Хан вдруг застонал, как-то надломлено, отчаянно и хрипло, выдыхая этот стон мне в лицо.

— Чего ты хочешь? Я исполнил твое желание…да, блядь, чтоб оно все провалилось, но я его исполнил. Ты одна в этом доме. Одна, мать твою! Что еще тебе надо?!

Он говорит, а я делаю вздох за вздохом, его кривит от боли, а меня начинает трясти от радости, от счастья и я впитываю его эмоции, я ими дышу, я наполняюсь ими как новыми силами, как какой-то неведомой мощью. Перехватила его руки, потянулась к лицу, прижимаясь лбом к его груди.

— Скажи это еще раз…

Не понял, вздрогнул отстранил от себя, всматриваясь в мое лицо, пытаясь убедиться, что ему не послышалось.

— А здесь? — я прижала ладонь к его груди, — Здесь я одна? Я есть там…или оно пустое? Твое сердце, Тамерлан? Что оно чувствует? Когда я думаю о тебе мое бьется, как ненормальное и кажется оно остановится, если ты посмотришь на другую женщину…

Придавил мою ладонь сильнее, втиснул ее в себя, накрывая сразу двумя руками.

— Я уже давно слепой, Ангаахай. Потому что вижу только одну женщину. И иногда мне хочется вырвать себе глаза.

— Кого ты видишь?

И чернота в его радужках исчезает, растворяется, как будто радужка вспыхивает золотом, оно просачивается сквозь пелену мрака. Теплое, горячее, растапливает ледяной холод отчуждения, как будто сквозь морозы проступило лето и внутри меня запели птицы.

— Тебя вижу…

Мне обожгло глаза. Это было сильнее и острее, чем «я люблю тебя» слаще всего, что он когда-либо мне говорил и я когда-либо слышала в своей жизни. И они дались ему тяжело эти слова.

— Правда?

Так жалко, боязливо, словно желая убедиться, переспросить сотни раз.

— Я никогда не лгу, Ангаахай. Запомни — никогда.

Вскинула руки и обняла его за шею, пряча лицо там, где бьется вена, чуть ниже подбородка, возле уха, где запах его тела такой терпкий и сильный, что у меня кружится голова.