Глава 13

— Никогда, — сказал он, стиснув зубы, — никогда не встречал я создания более хрупкого и более непобедимого. В руке моей она, как тростник, я мог бы согнуть ее двумя пальцами; но какой толк, если бы я согнул ее, если бы я растерзал, раздавил ее? Загляните в эти глаза, перед вами существо решительное, неукротимое, свободное! Оно глядит на меня не только с отвагой, но с суровым торжеством. Как бы я ни поступил с его клеткой, я не могу поймать его, это своевольное, прекрасное создание! Если я уничтожу, если я разрушу его хрупкую тюрьму, мое насилие только освободит пленницу.

Шарлотта Бронте

Хан повез ее на закрытые бои снова. Клялся себе, что больше никогда, клялся, что оставит дома под охраной, но ему всегда казалось, что лучшая охрана для нее — это он сам. Если бы мог приковать к себе цепями так бы и поступил. И даже не предполагал, чем это обернется для него. Хан еще не до конца осознал власть этой маленькой женщины над собой, ее особенное влияние, которое усиливалось с каждым днем. Он говорил сам с собой, приказывал себе прекратить быть тряпкой, приказывал дотерпеть до конца, чтоб сломалась, чтоб от голода ползала на коленях и умоляла его дать хотя бы кусок хлеба…чтобы пришла сама. Чувствовал себя победителем в первый же день. Конечно она сдастся и придёт на ужин, не посмеет ему перечить. Вначале думал опаздывает, потом, когда понял, что маленькая сучка решила сделать по-своему осатанел от злости. Пытался есть, но кусок не лез в горло и эти гости, которые на хер ему были не нужны в его доме, превратившемся в отель для всех желающих. Его крепость, его уединенное убежище вдруг наполнилась каким-то бешеным количеством людей, которых он сам лично не пустил бы на порог. Которых никогда не считал своими родными.

Но все изменилось. Человек весьма ненасытная тварь. Он может долгое время отказываться от роскоши и мнить себя аскетом, но стоит лишь дать ему ощутить на языке хотя бы крошку власти, хотя бы тончайший аромат могущества и весь аскетизм катится к дьяволу и хочется большего.

Да, в нем проснулось желание владеть всем…Оно, наверное, никогда и не умирало. Все принадлежит ему по праву, как плевок в морды своей родни, как подножка каждому, кто называл его ублюдком и радовался его исчезновению. Он хотел, чтобы они ползали у его ног и заглядывали ему в глаза как Богу, чтобы прикусили свои языки…Даже больше — он хотел создать империю, которой не было равных. Объединить всех членов своей семьи, даже самых дальних, сплотить их. Но для этого нужно вернуться в семью, стать ее частью и чтить ее законы и порядки. Дед умело манипулировал этим фактом, неустанно напоминая ему неписаные правила, которые нельзя нарушать.

Неповиновение Ангаахай, как плевок в глаза, как подножка и удар под дых. Маленькая непокорная дрянь. Ее ведь и так не принимают в их клане, считают игрушкой, развлечением, временным удовольствием. Хан хотел иного, хотел, чтобы она стала частью этой семьи, чтобы начала чтить их порядки, выучила обычаи, прониклась менталитетом и постепенно это начало происходить.

***

— Ты должен жениться на дочери Сандала. Это объединит два могущественных клана, мы сможем слиться в огромный концерн, увеличить прибыль в несколько десятков раз.

— Я не хочу жениться. Почему нельзя договориться с твоим давним приятелем о сделке?

— Потому что это самый верный способ обезопасить себя от предательства.

— Ты думаешь члены семьи на него не способны?

Их взгляды скрестились.

— Умный-умный и такой глупец. Если дочь Сандала станет твоей женой — ты автоматически наследуешь все, что принадлежит ее отцу. У них нет сыновей. Ты вообще представляешь, чем они владеют и куда откроют нам дорогу.

— Я подумаю над этим.

— Подумай. Сделай одолжение. Последнее время мне кажется ты думаешь только членом и только о своей русской. Запомни, внук, любовь, конечно, прекрасное чувство, глупое, бесполезное, но прекрасное, оно сродни адскому наркотику и подсаживает на себя так плотно, что соскочить с этой иглы иногда помогает только смерть, на ней не строятся империи и не зарабатываются миллионы…из-за нее они рушатся…из-за нее проигрываются войны и льется кровь. Думай не членом, не сердцем, а головой. Перед пожаром мне удалось договориться о переговорах с самим Алмазбеком Хият Боржгоном. Ты понимаешь какой это уровень? Понимаешь, как далеко мы можем подняться…И договорился с ним Сандал. Если мы сольемся, то наш концерн будет больше, чем у Алмазбека и мы станем для него более чем выгодными партнерами. А это новые перспективы. Это дорога к небесам.

— Я сказал, что подумаю об этом.

— Подумай. Надо стремиться к большему, чем ты есть…Никто не знает тебя, как бизнесмена и главу клана. Ты всего лишь отбившийся от стаи слабак, который машет кулаками и сидит на нарах за тяжкие телесные…

Тамерлан вскочил с кресла и сжал кулаки.

— Ты хотел сказать от кодла змей. Запомни я никогда не хотел быть частью вас. Никогда не мечтал вонять той же гнилью, которой провонялись вы все.

— Но ты здесь и мысли о наследстве не дают тебе покоя. Гораздо большего можно добиться, будучи внуком Дугур Намаева и наследником всей моей империи, чем громилой по кличке Хан от имени которого ссут кипятком фанатки и пестреют бульварные газетенки. Твое имя достойно большего.

— Твое имя, ты хотел сказать, которое является синонимом слову — предательство, равнодушие, детоубийство и насилие?

— Хватит попрекать меня смертью Сарнай! Довольно! Я сделал все, чтоб прикрыть ее позор, сделал все, чтобы никто не узнал об этом и чтоб она была счастлива.

— Счастлива? Или не опозорила твое гребаное имя? Твой сын…твой родной сын спал с твоей младшей дочерью, сделал ей ребенка, а ты отдал ее психопату, который отбивал ей внутренности и ломал кости. Вот что ты сделал. А потом равнодушно закрывал на это глаза годами. Ты не защитил ее, а отрекся.

— Она не жаловалась.

— Нет! Ты предпочитал не знать! Признай свою вину! Хотя бы раз признай! Ты виновен в ее смерти! Ты убил ее!

— Да, да ты прав я виноват. Да, черт тебя раздери, но ты прав, и что это сейчас изменит? На данный момент? Что ты дашь своей любимой женщине…не кривись, я все вижу, я не слепой, пусть и старый. Что ты ей дашь кроме сомнительной славы быть женой головореза? Женись на этой девчонке. Укрепи клан. Заставь себя уважать и трепетать перед тобой. Стань мне достойной заменой. Никто не просит тебя жить со второй женой. Трахнешь ее пару раз и отошлешь куда-нибудь подальше…

— Посмотрим.

И он все больше думал о словах деда. Проклятое тщеславие, какой любимый порок дьявола. Он захотел править империей, бросить под маленькие ноги лебедя всю роскошь этого мира, сделать ее королевой.

И пришел в бешенство, когда понял, что именно она собирается ему в этом помешать. Разрушить планы, сорвать сделки, развалить выстроенную стратегию и переговоры с одним из самых богатых людей в Монголии, если не во всем мире. С Алмазбеком, владельцем целого концерна по добыче урана. Через него Дугур-Намаевы смогли бы покорить арабские страны. А слившись с китайским филиалом достичь таких высот, о которых не слыхивали во всем мире. Всего то жениться на милой, но глуповатой малышке Унуре так весело смеющейся невпопад.

Но упрямая Ангаахай все испортила, все исковеркала. И уже через день ему опостылела и Унура, и ее отец, и все блядское семейство, которое лизало зад Сандалу. Хан хотел, чтобы птичка пришла к нему, он скучал по ней в его постели, он, блядь, не мог спать один. Бродил по комнате, засыпал лишь под утро и кусок в горло не лез.

Она победила. Вывернула его на изнанку, поставила на колени. Если умрет из-за своего проклятого упрямства зачем ему эта долбаная империя? Ради чего и ради кого? Она вдруг теряла свою ценность, становилась ненужной. Хан всегда был одиночкой и ему самому хватало того, что есть с головой.

Ссора с Сандалом была провокацией чистой воды, он поставил такие оскорбительные условия для брака, что отец Унуры покрылся весь красными пятнами и еле сдерживался, чтобы не броситься на Хана с кулаками.

— Моя дочь достойна большего…За нее будут платить. Понял, щенок? Не я стану давать огромное состояние лишь бы такой ублюдок женился на ней, а мне…слышишь, мне будут за это платить! Ты кем себя возомнил?

— Думаешь? Ну дерзай. Когда ей исполнится двадцать пять, а то и тридцать — возвращайся и я буду снисходителен.

— Чтооо? — Сандал было кинулся на Хана, но охрана осадила его. — Ноги моей здесь больше не будет! Никогда! И забудьте о сделке с Алмазбеком!

Когда Сандал выскочил из кабинета выкрывая ругательства, дед сквозь зубы прошипел:

— Идиот! Какой же ты идиот! Она бы и так пришла к тебе!

— Я встречусь с Алмазбеком и без этого клоуна.

— Клоуном был ты.

— Кому на хер нужна его дочь? Она глупа, как пробка! У нее кривые зубы и воняет изо рта!

— Жены не должны быть умными, они должны быть покорными, покладистыми, иметь дырку между ног, всегда готовую принять твой член и вытолкнуть ребенка. Все. И умственные способности здесь не при чем. А ее рот не обязательно нюхать, мне ли тебе рассказывать, как трахают тех, чьи лица не способствуют стояку?

— Я найду другой способ заполучить связь с Алмазбеком.

— А доступ к китайскому золоту ты тоже найдешь?

— Найду!

— Посвяти меня в свои свершения, внук. Я даже встану с инвалидного кресла, чтобы поаплодировать тебе стоя.

— Запомни эти слова, дед! Тебе придется их сдержать!

— Сегодня особенные ставки, Хан. — тренер протирал виски одного из бойцов льдом и массировал ему голову. Тамерлан осматривал зал, а на самом деле нашел лебедя взглядом и тут же ощутил разливающееся по телу спокойствие.

— Что за ставки?

— У нас гостья. Птица высокого полета, любит бои, вкладывает миллионы.

— И?

Он закрыл глаза, пытаясь расслабиться и не ощущать тревогу из-за нее. Пусть и окружил охраной со всех сторон.

— На ринг выйдет ее боец. Многие поставили на него.

— К чему ты ведешь?

— Она хочет, чтобы мы проиграли и готова отвесить за это круглую сумму, — придавил спортсмена за плечи, вдавливая в кресло.

— Мы не можем проиграть. Это подорвет репутацию нашего клуба. Моего клуба. Пусть дерется Али и свернет голову ее Гераклу.

— Али не готов к бою, он только оправился от травм. Один проигрыш ничего не значит. Порадуем мадам.

— Я сказал нет. Я сам выйду на ринг.

— Ты больше не выходишь.

— Никто не узнает.

Пока дрался старался не смотреть на свою птичку, не поворачиваться к ней и не встречать ее взгляда полного упрека, но не мог, только ее видел. Он говорил, что не станет драться, обещал, что в этот раз не выйдет на ринг. И тем важнее и ценнее стала победа. Хотел, чтоб видела его мощь. Он посвятит эту победу ей и все деньги переведет на ее счет. Этот бой сделает птичку богатой.

Победа была тяжелой, а противник сильным, коварным и опытным. Несколько раз он заливал лицо Хана кровью и сворачивал ему челюсть. Зал вскакивал, разносились крики, они скандировали его имя, они хлопали и орали, свистели и пищали. Девушки бросались на ограждение и срывали с себя кофты и лифчики.

— Хан, Хаааан, трахни меня! Порви!

— Я буду твоей покорной рабой. Возьми меня!

Но он их даже не видел. На нее смотрел, сидящую на своем кресле и бледную от ужаса. Она одна не испытывала удовольствия от боя. Она одна кусала губы и вскакивала каждый раз, когда противник наносил ему удары.

И он просветил эту победу ей. Разложил противника на полу в глубоком нокауте, так что того выносили с ринга и вокруг бегал врач. А Хан поднял окровавленные руки вверх и заорал:

— Ангаахай!

Никто не понял, что это значит, но все орали следом за ним. Только женщина, сидящая в первом ряду, с ярко красными губами и красивыми раскосыми глазами, резко встала со своего места и покинула ринг. Хан даже не спросил ее имя. Насрать. Сегодня эта высокомерная сучка оставила здесь миллионы.

***

Она заплакала ночью. Во сне. Захлебываясь и цепляясь за одеяло и Хан тут же проснулся, чтобы прижать ее к себе, притянуть на грудь, зарыться сбитыми ладонями в длинные волосы, укачивая ее успокаивая. А она глаза распахнула и его за лицо обхватила обеими руками.

— Пообещай, что больше не станешь драться. Никогда. Поклянись мне, пожалуйста.

Ангаахай так трогательно боялась за него, так дрожала и плакала из-за каждой ссадины, трогала их пальчиками, промывала и по ее щекам катились слезы, а он думал о том, что никто и никогда по нему не плакал. И он становился уязвимым, он таял от этих слез, он жадно их поглощал, осушал губами и вытирал руками.

И ее волосы так пахнут, так благоухают, что его дурманит, завораживает этот запах.

— Улыбнись мне.

— Как я могу улыбаться, когда твое лицо в синяках? Как я могу улыбаться, когда вижу твою грудь в кровоподтеках?

— Так зарабатываются большие деньги.

— К черту деньги! Золото презренный метал и жизнь на него не купишь!

— Ошибаешься, маленькая птичка. Но я хотел бы, чтоб это было правдой.

— Мне страшно, что они убьют тебя…там, на ринге.

— Поверь, меня могут убить где угодно, но только не там.

— Никогда так не говори. Тебя не убьют!

И никто, кроме нее не боялся. Только она могла заплакать о нем, только ее лицо искажалось болью от его боли, только от нее он не ощущал смрада лжи.

И он начал верить в существование того самого слова. Нет, он не произнес его вслух. Оно казалось ему ничтожным. Но он теперь представлял, как оно выглядит, у него были голубые глаза, золотые волосы, белая кожа и нежный голос, руки-крылья и сладкие губы. И напоминала ему боль. Щемящую, острую, то яркую, то нежную.

Ангаахай научила его чувствовать, научила ощущать и стать зависимым от этих ощущений. Быть любимым ею. Видеть в ее глазах то, чего никогда не существовала это все равно, что узреть Бога или Дьявола. Все говорят, но никто не видел…а он нашел, он даже держал в своих руках. Его личную религию, своего идола. И он ревностно берег его, прятал от чужих глаз, не позволял трогать руками. Чтобы не разбилось, не поранилось, не исчезло вдруг…Его счастье. Первое счастье в жизни. Невесомое, призрачное, тоненькое, как паутинка.

Хан ощущал эту паутинку кончиком языка на ее губах, страстными выкриками его имени, отражением своего лица в ее глазах.

Но это не умаляло бешеной похоти, адской страсти и постоянного голода. Хан набрасывался на нее, как голодное животное, как одичалый человек, которого долго не кормили, и он готов жрать сырое мясо голыми руками.

А вместо этого целовать ее скулы, шею, плечи, вылизывать каждый миллиметр ее тела.

— Тамерлан…, я приготовила тебе подарок.

— Вижу, чувствую, — со стоном пробираясь горячими ладонями под тонкую ткань платья, сжимая ее спину и представляя, как сейчас овладеет ею. Как вонзится в нее, всматриваясь в голубые бездны, полыхающие тем же огнем, что и он сам.

— Ты не видел…давай ты сначала посмотришь.

— Нееет, сначала я хочу оказаться в тебе.

Какой сочной стала ее грудь, какой упругой, тяжелой. С каждым днем она все красивее, как будто из бутона розы раскрывается аномально прекрасный цветок.

— Я хотела, чтоб ты увидел, Тамерлаааан…

— Ты сама виновата…ты дразнишь меня моим именем.

Распластав под собой и разворачивая спиной к себе, наклоняя вперед, поднимая вверх платье и вбиваясь в ее тело одним толчком.

Изливаться в нее бесконечно долго, а потом валяться на ковре, притянув к себе и не думая ни о чем.

— Пойдем… я покажу тебе свой подарок. Пожалуйста.

— Ты серьезно?

Кивнула и у него сдавило в груди. Ему ничего не дарили. Никто. Никогда.

Более растерянным и смущенным Хан себя не ощущал с детства.

— Закрой глаза.

— Закрыл.

— Не подсматривай!

— Не подсматриваю!

Она вела его за руку, куда-то во двор, затем в сад. Он шел следом и улыбался, как идиот. Пока они куда-то не пришли, и она не прошептала:

— Открывай.

Приподнял веки и остолбенел в вольере резвились тигрята. Два черных и один белый. Они катались клубками возле Эрдэнэ, а та гладила их и весело смеялась.

Перед глазами появился силуэт Киары и от боли свело судорогой все тело. Вырвал руку из ладони Ангаахай.

— Пусть их унесут. (3303c)

— Куда? Я выкупила их в зоопарке. Он сгорел, их мама погибла, а малышей хотели распродать в цирки.

— Чтоб сегодня их здесь не было. Это не приют.

Развернулся и пошел к дому, чувствуя, как печет глаза и дерет в горле.