Глава 15

Что ныне женщина? Создание без воли,

Игрушка для страстей иль прихотей других!

Имея свет судей и без защиты в свете,

Она должна таить весь пламень чувств своих

Иль удушить их в полном цвете:

Что женщина? Ее от юности самой

В продажу выгодам, как жертву, убирают,

Винят в любви к себе одной,

Любить других не позволяют.

(с) М.Ю Лермонтов «Маскарад»

— Мне надо с вами поговорить.

— Какие гости. Генрих, ты видишь кто к нам пришел? Садись, Ангаахай, выпей со стариком чаю и сыграй в шахматы. Умеешь? Если нет — научу.

Я прикрыла за собой дверь просторной спальни Батыра и выставила руку, на которую тут же сел Генрих. Его конечно же влекли мои волосы, и он начал их пощипывать пока я гладила его черные, блестящие перышки. С птицей мы подружились, и я не понимала, как он мог казаться мне зловещим и опасным. А Эрдэнэ умудрялась его пеленать и кормить с ложки. Он был на все согласен лишь бы его гладили и тискали.

— Совсем одомашнили мне моего хищника. А ты, Генрюша, предатель. За женскую ласку готов отдать все на свете и хозяина в том числе. Да, паршивец? Скажи мне, Ангаахай есть мужчины, которые могут перед тобой устоять?

— Вы мне льстите.

— Я не умею льстить. Если бы я считал, что ты уродина, то не постеснялся бы тебе об этом сказать. Что стоишь? Ждешь особого приглашения?

Я села напротив Батыра за невысокий стол и посмотрела на шахматную доску. Играю я плохо. Мама Света учила меня, но я мало тренировалась и всегда ей проигрывала. При воспоминании о маме сердце сковырнуло болью. Вспомнила как она играла в шахматы сама с собой, а я смеялась и говорила, «приятно пообщаться с умным человеком, да, мам?».

Жаль, что я так мало времени проводила с ней и не играла в ее любимые шахматы. Только помнила в каком порядке стоят фигуры, какая как ходит и кто кого бьет.

— Умею…но не особо. Обычно проигрывала маме.

— Значит научишься. Давай. Никто не хочет со мной играть, а я продыхаю от скуки. Особенно когда у Эрдэнэ занятия. Какими хочешь играть? Черными или белыми?

— Белыми конечно.

Я ответила не задумываясь.

— В нашей семье принято играть черными, девочка…запомни это. — сказал очень двусмысленно.

— Мне больше нравится белый цвет.

— Скоро ты изменишь свое мнение, поверь…Ты больше наша, чем можешь себе представить.

Прозвучало зловеще и легкий мороз прошел по коже. Для меня черный ассоциировался со смертью. С горем и болезнями. Я не любила черный цвет и почти никогда его не носила.

— О чем ты хотела поговорить со мной?

— О том, что жду ребенка от вашего внука.

Старик от удивления выронил шахматные фигуры и напугал ворона, столкнул с плеча. Какое-то время смотрел на меня поджав губы.

— Срок?

— Три месяца. Ваш внук не знает…зато я знаю, что он не хочет ребенка и родить мне не позволит.

— Не позволит, — подтвердил Батыр и поставил черного короля на свое место. Потом посмотрел на меня. — и что собралась делать?

— Бороться за ребенка.

Брови удивленно поползли вверх, будто он ожидал другого ответа, и я его сильно удивила.

— Как?

— Мне нужна ваша помощь. Я нашла несколько центров, где проводят генетические анализы на ранних сроках беременности. Я смогу взять все подтверждающие документы, что ребенок здоров.

— А ты уверена, что он здоров?

— Более чем уверена.

— А если нет, что тогда?

— Тогда…тогда я разведусь с вашим внуком и оставлю ребенка себе.

Сказав это вслух, я поняла, что приняла именно это решение еще до того как вообще решилась прийти к Батыру.

— Ну и дура!

Он походил пешкой и посмотрел на меня.

— Возможно, вы правы, и я дура, но я бы не смогла убить своего малыша.

— Знаешь, что…а я помогу тебе с анализами. С тобой поедет мой человек и будет тебя охранять. Но если ребенок нездоровый ты избавишься от него.

Я стиснула пальцы и посмотрела на деда.

— Вы тоже нездоровы, но от вас никто не избавляется.

Расхохотался придерживая живот.

— Насмешила. Ты даже не представляешь сколькие здесь мечтают от меня избавиться. Можно сказать, все. Включая твоего мужа.

Сказал весело, но глаза показались мне печальными. Даже такой старый и опасный скорпион хочет, чтоб его любили.

— Я не мечтаю избавиться от вас.

— Это потому что ты глупая. Молодая, зеленая и слишком добрая. Надеюсь со временем это пройдет, и ты заматереешь иначе не выживешь в нашем мире. Я поговорю с Ланом в поездке. Думаю, у меня получится усмирить его. Но вначале возьми заключение врачей и скажешь мне результат.

— В какой поездке?

— Мы уезжаем в Монголию завтра утром. Я должен переоформить некоторое имущество на его имя. Мое присутствие там необходимо.

— Уезжаете? Надолго?

Стало не по себе. Я ничего не знала о поездке. Муж мне о ней сказал. Обида сдавила сердце клещами и сильно сжала. Такие колкие напоминания о том, кто я на самом деле и что значу для него.

— Не знаю сколько времени займут все переоформления. Но я рад, что мой внук станет законным владельцем моих шахт. Здоровье уже не позволяет мне управлять семейным бизнесом. Что такое? Ты что реветь собралась?

— Он ничего мне не говорил.

— А он и не должен. У нас не отчитываются перед женами…

— У вас…постоянное у вас. А как же нормальные отношения, доверие, теплота, разделение всех успехов и неудач?

— Зачем? Жена и мать не должна нести на себе ношу, большую чем вес ее ребенка.

Я увидела, как он побил конем моего офицера и разочарованно выдохнула.

— Я хочу быть большим, чем просто жена…я хочу быть его другом, хочу знать, чем он занимается, что его интересует. Хочу быть частью его жизни, частью всего, что является им.

Дед поднял на меня тяжелый взгляд и долго смотрел мне в глаза.

— Смотрю на тебя и никак не пойму, где подвох. В каком месте есть тот самый изъян. Ведь он должен быть. Ты не можешь быть настолько идеальной…или мой внук продался дьяволу целиком и полностью и тот немного потряс рай. Интересно он сам знает насколько ему засранцу повезло?

— Вы раньше так не считали.

— Я и сейчас не особо рад этому браку, потому что у нас принято жениться на своих…но ты заставляешь меня менять свое мнение. На старости лет многие взгляды становятся полярно противоположными тем, что были в молодости. Ценить начинаешь совсем другое. И я вижу, что ты его любишь…моего внука. По-настоящему. Не ради денег, драгоценностей, подарков и других благ. Ради него самого. Я бы многое отдал, чтобы в свое время меня кто-то любил точно так же.

Я помогу тебе. Когда ты хочешь поехать в город?

— Завтра. Я договорилась о встрече…но Хан может отправить со мной кого-то из своих людей, а они все ему докладывают.

— Я поставлю в известность преданного мне человека. Он будет сопровождать тебя куда ты скажешь. А внуку скажу, что для меня поехала.

Дед нажал кнопку на мобильном и через минутку появился седоволосый, мускулистый мужчина, он опустил голову и сложил руки впереди себя, ожидая указаний.

— Дарив, завтра я уезжаю с Тамерланом, а ты с этого момента будешь находиться рядом с госпожой. Глаз с нее не спускать. Куда скажет туда и отвезешь. Доверяю тебе ее жизнь и безопасность. Береги так, как берег все эти годы меня.

Мужчина поклонился и поцеловал руку деда.

— Как невидимая тень. Всегда рядом. Понял?

— Да. Понял.

***

— Как я выгляжу?

Зашла в кабинет к Хану, и он поднял голову, отстранившись от ноутбука. Глаза вспыхнули, загорелись и у меня тут же зарделись щеки. Тамерлан встал из-за стола и подошел ко мне, провел пальцами по позвоночнику вниз, где заканчивался вырез на спине.

— Ты выглядишь так, что мы сейчас никуда не поедем.

Прижался губами к моей спине, обхватывая грудь ладонью и прижимаясь пахом к моим ягодицам обтянутым блестящим трикотажем. И мне безумно понравилась эта идея, развернулась и приподнялась на носочки, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Давай никуда не поедем. Останемся дома, поиграем с Эрдэнэ и тигрятами, устроим пикник у озера.

— Пикник у озера? Это как?

— Я возьму на кухне еду, мы постелем одеяло, будем валяться на траве, ужинать и смотреть на звездное небо.

Я говорила с таким азартом, что у него появилась улыбка на губах и Хан провел указательным пальцем по моей переносице.

— Я никогда не ужинал на покрывале, в траве возле озера и мы обязательно это сделаем…Но сегодня нужно быть на банкете. Там важные люди. Важные для нас и нашего бизнеса. Я специально затеял этот прием, чтобы исправить то, что ты испортила.

— Я?

— Да, ты! Сделала так, что я выгнал к такой-то матери Санала с его дочерью, так нужного мне.

— Хорошо. Если это так важно, то поехали.

— Ты разрешаешь?

Кивнула и застегнула пуговицу на его голубой рубашке. Онам была настолько светлой и так оттеняла его темную кожу, что мне казалось она присыпана золотым напылением.

— Тебе идет все светлое. Твоя кожа кажется золотой.

Он смутился так явно, что я не ожидала. Чуть попятился назад.

— Тебе никогда не говорили комплименты?

— Ты имеешь в виду не льстили?

— Нет, я имею ввиду настоящее восхищение.

— А ты мною восхищаешься?

— Да.

Рассмеялся, запрокинув голову.

— И чем же ты восхищаешься, Ангаахай? Никогда не думал, что ты научишься льстить.

— Это не лесть! — повторила упрямо и даже ударила его сжатыми кулаками по широченной груди. — Не лесть, ясно?!

— Мной нельзя восхищаться. Я не принц на белом коне и не Ален Делон. Поэтому все это выглядит как плохая шутка.

— Ты сильный и рядом с тобой я чувствую себя защищенной. Ты умный. Иногда я слышу, как ты разговариваешь с дедом и понимаю, что мне никогда не понять этих ваших всяких комбинаций. Ты добрый…

На этих словах он буквально захлебнулся смехом и сжал мои плечи.

— Птичка, ты описываешь кого-то другого, а не меня.

— Тебя. Ты приютил Киару, спас от мучений Зимбагу, ты не отказался от своей дочери и сейчас приютил этих тигрят…Ты взял в дом всех этих…этих родственников и своего деда. Ты даже не представляешь насколько ты великодушный человек.

Хан смотрел мне в глаза и его собственные блестели. Он слега сжимал челюсти, так что я слышала, как они ходят туда-сюда.

— Ты не объективна…Ангаахай, но я только что впервые в жизни услышал о себе нечто подобное. И это чертовски приятно. Я был уверен, что нет ничего слаще проклятий и ненависти.

— Объективна. Если я люблю тебя — значит ты самый лучший. Я бы не смогла полюбить плохого человека.

— Весомый аргумент.

Привлек к себе и прижал к груди, накрывая мою голову широкой ладонью.

— Когда я был маленький у меня был щенок. Обычный дворянин, как называла его Сарнай.

Я напряглась и перестала дышать, прислушиваясь к каждому его слову. Наши первые разговоры, наши первые откровения друг для друга и каждое такое воспоминание Хана для меня бесценно тем, что я уверена — я единственная, кому он об этом говорит.

— У него было оборванное ухо, какой-то ужасный окрас то ли коричневый, то ли, серый и выцветший нос. Я его обожал, и он казался мне невероятно красивым. Но когда я играл с ним и со своими двоюродными сестрами они убегали от пса и кричали, что он урод. Даже бросали в него камни. Я забирал щенка, плакал, нес его к маме и говорил: «Как они так могут, мам, он же такой красивый, посмотри. Неужели ты не видишь?» а она гладила меня по голове и отвечала…Она сказала слова, которые я только что вспомнил: «Красота, сынок, в глазах смотрящего. Ты его любишь и поэтому он для тебя самый красивый». Понимаешь…о чем я?

Конечно я понимала, сильнее прижалась к Хану и тихо спросила.

— Что с ней случилось? С твоей мамой?

— Ее забил до смерти мой отчим.

Когда он это произнес я хотела вскинуться, но Хан удержал меня насильно, вжимая в себя и не давая пошевелиться.

— Она заперла меня в комнате, и я слышал, как он бьет ее, а она кричит. Слышал и не мог ничего сделать. И когда меня выпустили…она была уже мертва.

— Это ужасно, это так ужасно. Мне жаль. Безумно жаль твою маму. Но в этом нет твоей вины.

Но он сейчас меня не слышал, словно говорил сам с собой.

— Это не так ужасно, насколько ужасно то, что мой отец, он же мой родной дядя насиловал свою сестру… и чтобы скрыть позор дед отдал ее замуж за зверя, который убил ее….Отдал и ни разу не защитил. Теперь ты понимаешь какая кровь течет во мне? Понимаешь, что я урод и чудовище, понимаешь, что от такого рожать нельзя?

Тряхнул и заставил смотреть себе в глаза.

— Нет… не понимаю и никогда не пойму.

— Зря! Должна понимать. — отстранился от меня, и я словно почувствовала, как между нами опять растет стена. — Нам пора. Мы опоздаем.

***

Прием был организован в честь какого-то спортивного фонда для пострадавших от серьезных травм спортсменов. Он проходил в круглом золотом здании, имитирующем луну с кратерами-окнами. Я впервые в жизни попала в такое место и теперь судорожно цеплялась за руку Хана. Здесь все были одеты так, будто только что дефилировали по красной дорожке или позировали для журналов. Всюду сновали официанты с подносами, играла классическая живая музыка и на несколько мгновений увлеклась, рассматривая дирижёра, который страстно размахивал руками и своей палочкой и играл завораживающий вальс Хачатуряна из Маскарада*1. От наслаждения музыкой и ее величественной красоты у меня по коже прошла волна мурашек. Последний раз я наслаждалась живой музыкой, когда занималась балетом и сейчас мне казалось, что это было так давно.

— Что такое? — Хан сжал мою руку. И я обернулась к нему. Такому огромному в черном костюме с заглаженными назад волосами.

— Музыка…она так прекрасна.

— Ты…, - наклонился к моему уху, — ты прекрасна.

Покраснела и повернулась к нему, улыбаясь.

— А теперь необъективен ты.

— Неет, птичка…я, увы, объективен иначе все эти особи мужского пола не сворачивали бы головы тебе вслед.

— Они все еще зрячие?

Усмехнулся.

— О, да, они пока еще зрячие. Но ты угадала ход моих мыслей.

— Какой ты кровожадный.

— Нет…я жадный. Никто и никогда не будет иметь права смотреть на тебя так, как я смотрю. Потому что ты моя.

— Пусть смотрят. Какая разница? Ведь главное на кого смотрю я. А я смотрю только на тебя.

— И откуда эта музыка, которая вызвала мурашки на твоей коже?

— Из драмы Лермонтова «Маскарад».

— О чем эта драма? — а сам наклонился и поцеловал мочку моего уха.

— О муже, который заподозрил свою жену в измене и отравил ее.

— Чем отравил?

— Мороженым.

— А она изменяла?

— Нет… — я даже не понимала, что отвечаю ему, потому что я начала дрожать от прикосновения его губ к моему уху и мне до боли захотелось уехать с ним вместе домой.

— Зачем травить… я бы просто свернул твою тонкую шею, — и слегка сдавил мое горло ладонью.

— Увези меня отсюда, — прошептала и подняла на него пьяные глаза, в ответ его глаза стали черными, как угли.

— Поговорим с нужными мне людьми и увезу. Обязательно увезу тебя и сожру. Всю. Вместе с мороженым.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Прикусил мочку, и я вздрогнула, а потом взял меня за руку.

— Идем. Сейчас самое время.

Потянул меня за руку по направлению к паре. Немолодой мужчина поддерживал под руку черноволосую женщину в красном платье. Они рассматривали черно-белые фотографии олимпиады восьмидесятого года, когда муж подвел меня к ним и поздоровался на монгольском. Мужчина обернулся и приподнял одну бровь, а женщина, стоящая рядом с ним, скривила ярко-красные губы и презрительно прищурилась. Мне показалось, что я ее где-то видела.

— Рад встрече, Алмазбек.

— Вы кто?

— Я организатор этого приема.

— О, господин Дугур-Намаев? Я знаком с вашим дедом, а вас раньше не видел. Простите за оплошность.

— Ничего страшного. Я раньше не занимался этим бизнесом.

— А чем вы занимались? — спросила женщина в красном.

— Это моя жена — Сунгар. Познакомься, любимая — это внук Батыра Дугур-Намаева с которым я должен был встретиться на следующей неделе и обговорить возможность сделки.

Она мне не нравилась. Ее взгляд обращенный на Хана был каким-то…каким-то острым, пронзительным. Я бы сказала ядовитым.

— Да, дед хотел с вами обговорить некоторые детали бизнеса.

— Какого бизнеса? — заговорила Сунгар, — Он хотел предложить мне купить вас в мою коллекцию бойцов?

Улыбка исчезла с лица Хана, и он обернулся к женщине, а она продолжила, не обращая внимание на застывший взгляд своего мужа:

— Дорогой, я готова заплатить целое состояние лишь бы он, — кивнула с пренебрежением на Тамерлана, — согласился драться в моем отряде. Спроси у него сколько он хочет за бой. Я заплачу любые деньги.

Я услышала, как заскрипели челюсти моего мужа, и он слегка наклонил голову, глядя исподлобья на жену Алмазбека.

___

*1 — Вальс Хачатуряна к драме М.Ю. Лермонтова Маскарад.