Глава 17

Мои глаза были закрыты; казалось, вокруг меня сгущается мрак, и мысли бушуют во мне, словно темный и бурный прилив. Обессилев, ослабев, без воли, я, казалось, лежала на дне высохшей большой реки. Я слышала, как с гор мчится мощный поток и приближается ко мне, но у меня не было желания встать, у меня не было сил спастись от него. Я лежала в изнеможении, призывая смерть. Одна только мысль трепетала во мне еще какой-то слабой жизнью: это было воспоминание о боге; оно жило в молчаливой молитве; ее непроизнесенные слова слабо брезжили в моем помутившемся сознании, я должна была выговорить их вслух, но не имела сил…

«Не уходи от меня, ибо горе близко и помочь мне некому».

О, оно было близко! И так как я не просила небо отвратить его, не сложила рук, не преклонила колен, не открыла уст, оно обрушилось на меня; могучий, полноводный поток захлестнул меня со страшной силой. Горькое сознание утраченной жизни, моя разбитая любовь, мои погибшие надежды, моя поверженная вера — все это хлынуло на меня мощной темной массой.

Шарлотта Бронте

— Ваш малыш совершенно здоров. На данный момент мы не видим никаких отклонений.

Наверное, эти слова хочет услышать каждая мама и каждая будущая мама. Я их ждала во сто крат сильнее, потому что у меня были все основания сомневаться, все основания бояться самых страшных диагнозов и недостатков несовместимых с жизнью. Но это было бы так жестоко, так несправедливо и ужасно. Не знаю, как бы я справилась с таким известием и смогла бы избавиться от беременности в случае положительного ответа и страшного приговора? Накануне теста я перелопатила кучу информацию о генетических заболеваниях. Ни один тест не давал абсолютно точного ответа. Везде процентное соотношение. Пока шла к кабинету и пока, затаив дыхание, ждала первых комментариев узиста, казалось я сейчас умру от страха. Сидела на мягком стуле в приемной частной клиники и листала журнал скорее, чтоб хоть немного отвлечься, но мысли не переставали сводить с ума и роиться в голове в диком хаосе. Рядом со мной сидела беременная женщина в длинном платье, застегнутом по самый подбородок, ее муж в своеобразной одежде с локонами у висков и в маленькой ермолке на макушке ходил по коридору с тремя малышками и что-то им рассказывал на другом языке. Девочки весело смеялись и показывали пальцами на картинки.

— Вы первый раз к Арнольду Марковичу? — спросила женщина, — Не нервничайте так. Он прекрасный специалист. Один из лучших генетиков в стране. Если бы не он я бы уехала отсюда и рожала бы заграницей. Мой муж сейчас здесь работает…Но Арнольд Маркович самый лучший.

— Страшно…услышать плохие новости. Очень страшно.

— Я вас понимаю. Страшно. Невероятно страшно. Особенно нам. Матерям. Когда мы жили в Израиле, и я носила мою третью дочь, то в одной из лучших клиник нас с ней приговорили. УЗИ показывало отсутствие обеих почек. Несколько аппаратов у нескольких специалистов. То есть никаких сомнений быть не могло. Я жду малышку с аномалиями не совместимыми с жизнью. Мы с мужем религиозные и аборт делать не стали бы. Оставалось ждать рождения девочки и ее смерти. Врачи сказали, что она умрет едва появится на свет. Что мы успеем поцеловать ее и отпустить на небеса. Нам предлагали сделать искусственные роды и избавиться от нее задолго до этого, чтобы избежать психологической травмы и самих родов. Но наш раввин настаивал на рождении и поддерживал меня. Мы молились о ее здоровье. Молились все, кто знал меня лично и, кто не знал нашу семью. Мы с мужем купили одежду для доченьки и были готовы к похоронам. Каждый день я плакала и молилась, ела витамины и питалась полезной пищей. Я надеялась на чудо. И нет ничего страшнее, чем знать, что скоро похороню мою девочку. Больше всего на свете я не хотела рожать. Ведь пока моя дочка во мне — она жива, и я чувствую ее толчки. Я родила в срок. Сама….Здорового ребенка с обеими почками. Без малейшего отклонения в здоровье. Вон она самая маленькая топает за руку с моим мужем. Чудеса случаются. Надо молиться и верить. Бог есть, и он слышит каждую молитву. Сделать аборт, убить, избавиться может любой, а верить, надеяться и дать жизнь даже если она будет или короткой, или мучительной может далеко не каждый. Но мы не в праве решать кому жить и кому умирать.

Она сжала мою руку, а я чувствовала, как по моим щекам льются слезы. Ничего более чудесного, чем эта история я не слышала никогда в своей жизни. *1

— Спасибо, что рассказали…спасибо. Мне это было нужно.

— Я знаю. Все у вас будет хорошо. Вот увидите. Я помолюсь за вас.

— Спасибо вам.

— Рахель. Меня зовут Рахель.

— Спасибо, Рахель. Я тоже буду молиться за вас.

***

«Мамочка Света, пожалуйста, помоги, родная моя, любимая, я знаю, что ты рядом. Помоги мне. Пусть малыш будет здоров, пусть он выживет и родится. Я уже люблю его, сохрани его, мамочка. Убереги моего маленького. Ты ведь рядом, я знаю. Попроси там на небесах за него…у меня нет больше никого родного, кроме этого комочка счастья. Мамочка моя, убереги его, умоляю». Я молилась маме и Богу про себя, сильно сжимая кулаки и тяжело дыша через нос.

— Что вы так нервничаете? Вы вся как натянутая струна. Ваши эмоции передаются ребенку. Видите, как притих и тревожно прислушивается. Ваш малыш вас чувствует. Он уже достаточно большой.

— Я… я боялась, что у него могут быть отклонения.

— Мы можем провести дополнительные проверки, но я не считаю, что они вам необходимы. Вы сдали анализы. У вас все хорошо, у плода тоже все хорошо. Причин рисковать и так же делать забор околоплодных вод или даже сделать внутриутробный генетический тест не вижу смысла.

Пожилой врач с седой бородой и добрыми голубыми глазами смотрел на меня из-под очков и улыбался уголком рта, продолжая водить датчиком по моему животу.

— Но я рассказала вам о проблеме мужа и том, что его первый ребёнок родился…инвалидом.

Врач какое-то время молча рассматривал ребенка, то нажимая, то резко водил из одной стороны в другую.

— Такое случается довольно редко. И скорей всего поломанная цепочка была не только у вашего мужа, но и у его бывшей жены, что более вероятно приводит к таким серьезным аномалиям. Но мне так же странно как такие аномалии не были видны на первом же скрининге…ну это не мое дело. Этот мальчик всецело здоров. Ручаюсь своей лицензией. Мы проведем необходимые проверки еще через несколько месяцев, но даже их считаю излишними.

Моей радости не было предела, щеки горели, а сердце билось быстро-быстро, и я смотрела на экран умиляясь движениям ребенка, а звук бьющегося маленького сердечка сводил с ума, и я чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Мальчик. Он сказал, что это мальчик. У меня будет сын. Сын от Тамерлана. И от гордости перехватило дыхание.

— Вот так. Уже лучше. Иначе я вас с такой тахикардией к кардиологу отправлю.

— Я… я слышала, что вы и роды принимаете.

— Принимаю. Но…думаю вам я вряд ли подойду. Я работаю в маленькой областной клинике. Всего лишь пять палат, маленький штат врачей. К нам приезжают с деревень…ремонт оставляет желать лучшего.

— Разве дело в ремонте?

— Для кого-то да.

Но он все же дал мне визитку с номером телефона.

— Звоните, буду рад помочь. И поменьше нервов. Только позитив.

***

Я улыбнулась и расслабилась. Мне больше ничего не шло в голову. Ничего кроме мыслей о ребенке. Я представляла, как мы с мужем будем выбирать ему имя, потом кроватку и одежду. Представляла нашего сына у него на руках. Я была так счастлива, что мне хотелось вопить на всю улицу, кружиться и петь.

Люди! Вы не видите? Я же беременна! От любимого! Я жду ребенка от самого сумасшедшего, самого невероятного мужчины. Попросила Дарива остановиться напротив магазина для новорожденных и целый час бродила возле прилавков, смотрела детские вещи, трогала и даже представляла их на своем малютке. Сунула руку за сотовым и с досадой увидела, что он выключен. Видимо ночью не зарядился. Тамерлан так и не звонил мне. Как он долетел? Надо срочно ехать домой, поставить смартфон на зарядку и позвонить мужу.

Всю дорогу домой я прижимала ладони к животу и улыбалась. Не могла не улыбаться. Внутри меня порхали бабочки и ожидание чуда. Когда подъехали к дому у забора стояла полицейская машина и еще две служебные. Улыбка тут же исчезла и внутри все сжалось. Ворота открылись и впустили автомобиль. Я выскочила из него и помчалась в дом, споткнулась на ступеньках и меня поддержала твердая рука Дарива. Бросилась в приемную залу и остановилась как вкопанная. Два полицейских разговаривали с тетками. Все собрались вместе. Даже слуги. Тетки рыдали, утирая лица платками. Их плач казался мне каким-то гротескным и неестественным. Захотелось заорать, чтоб заткнулись и перед глазами стало все черно-белым. Цвета как будто исчезли совершенно. Их мужья стояли в стороне с каменными лицами.

— Что происходит?

Крикнула, приближаясь к полицейским, тяжело дыша и стараясь успокоиться. Но сердце билось в висках и горло сводило судорогой.

— А это кто? — мужчина в форме обернулся ко мне.

— Не важно. С ней можно не говорить. Иди к себе, Ангаахай. Потом я зайду и все объясню.

Старшая тетка кивнула мне на лестницу и совершенно не сомневаясь, что я выполню ее указание обернулась к полицейскому.

— Что значит не говорить?

Я проигнорировала слова Цэцэг и схватила мужчину за плечо.

— Я Ангаахай Дугур-Намаева. Жена Тамерлана. Я хочу знать, что происходит!

Лицо полицейского вытянулось и пробрело скорбное выражение. И мне захотелось его ударить. Не надо на меня так смотреть. Так как будто…не надо!

— Ооо, мне очень жаль. Очень.

— Чего вам жаль? Что вы здесь делаете?

Я выдохнула и боялась сделать еще один вздох. Мне вообще казалось, что если сильно зажмуриться и снова открыть глаза — все они исчезнут.

— Вам нужно будет поехать с нами…На опознание.

— Что?

Я не понимала его и чувствовала, как становятся ватными мои ноги и немеют пальцы.

— Ваш муж погиб. Его машину нашли в километре от аэропорта. Она полностью сгорела. Фрагменты тела уже доставлены к экспертам. По предварительным данным ваш муж был застрелен, а потом сгорел в автомобиле. Батыр Дугур-Намаев сейчас в больнице в коме. Мне жаль…мне очень жаль, но вам надо поехать с нами и опознать тело…то, что от него осталось. Потом вы сможете забрать его из морга. Я обещаю, что информациям еще не просочилась в прессу и мы будем молчать столько сколько вы скажете. Из уважения к вашему мужу и его деду.

Пока он говорил я слегка пошатываясь смотрела на его рот, на то как тонкие губы произносит эти жуткие слова, выговаривают самый ужасный приговор, калечат мою жизнь, раздирают мое сердце, выкручивают мои кишки.

— Он не мог погибнуть. — тихо сказала я, — не мог. Я бы об этом узнала раньше вас. Я сейчас включу телефон, и он мне позвонит.

— Мне жаль…но мы уверены на девяносто девять процентов, что в машине находился ваш муж.

— Она никакая ему не жена. Это несерьезно. Я старшая дочь Батыра и я поеду на опознание, а ты иди к себе в комнату. С тобой мы потом поговорим.

Я медленно повернула голову к Цэцэг.

— Ты не будешь мне указывать.

— Еще как буду. Шлюшка! Думаешь мы не знаем зачем ты ездила в город. Думаешь не знаем, что ты трахалась с охранником?! Скоро все об этом узнают!

— Ты не в своем уме? Что ты несешь?

Я смотрела на перекошенное лицо Цэцэг.

— Это ты убирайся к себе в комнату. Я жена Тамерлана и поеду в этот морг и докажу, что там не мой муж.

— Никуда ты не поедешь!

— Кто мне запретит? — сдерживая слезы, стараясь не упасть от напряжения и от ощущения нереальности происходящего.

— Я!

Цэцэг шагнула ко мне, но между нами, как из-под земли вырос Давир.

— Уйди с дороги, несчастный. Уйди и молись, чтоб тебя оставили на работе.

— Мне может приказывать только хозяйка этого дома — Ангаахай! Так велел мой господин.

— Твой господин вот-вот умрет. И я стану твоей госпожой.

Полицейский в растерянности смотрел на нас обеих.

— Кто сможет поехать с нами?

— Я поеду. Давир, отвези меня, пожалуйста. Мы убедимся, что там не Тамерлан и поедем домой.

— Я поеду с вами! — заявила Цэцэг.

— На другой машине! — возразила я и та снова шагнула ко мне, замахнулась, но Давир стоял между нами, как скала и перехватил ее руку.

— Я попрошу вас не делать этого. У меня есть приказ уничтожить каждого, кто навредит Ангаахай. А я никогда не нарушаю приказы.

— Духу твоего здесь не будет после опознания и после оглашения завещания! — прошипела в лицо Давира и с ненавистью посмотрела на меня, — и твоего тоже!

Боже! Какое завещание, о чем она? Я дышать не могу, я на ногах еле стою, а она о завещании. Не хочу думать об этом…не могу думать. Так не должно быть…не должно! Тамерлан жив. Иначе мое сердце бы остановилось. Я знаю. Оно начало ба биться иначе.

В морге стоял тошнотворный запах. От него сводило легкие и на плечи начинал давить свинец, словно пригибая к земле, словно заставляя сгорбиться и склониться вперед. Еще немного и я упаду. Еще немного и не выдержу этого напряжения. Ведь там не может быть Тамерлан. Не может!

Мы зашли в сильно освещенную комнату. На столе лежало тело, накрытое белой простыней. Лампы под потолком отвратительно зудели и мне кажется это зудение отдавалось болью во всем теле. Я не знаю, что я здесь делаю. Мне снится кошмар, и он скоро закончится. Я проснусь. Должна проснуться.

— Он сильно обгорел. Я покажу уцелевшие места. Есть фрагменты татуировок.

Я подошла к столу. Каменная. Вся одеревеневшая и ледяная. Рука мужчины в белом халате откинула простыню, и он указала пальцем в перчатке на уцелевший участок кожи возле плеча.

— Вы узнаете эту татуировку?

Дышать…я хочу дышать и не могу. Меня шатает, и я вот-вот упаду. Склонилась вниз, рассматривая линии, рассматривая завитки и представляя, как эта сильная рука сжимает меня за талию, обнимает за плечи, и мы смотрим вместе в зеркало. Кажется, линии выглядят по-другому. Очень похожи, но не его. Не его!

— Нет! Это не его татуировка! — проговорила еле слышно, качая головой, — это не он! Нет! Не он!

Я ведь точно помню. Она похожа, но она не его! Не его! Я кричала то ли вслух, то ли про себя. Постоянно повторяя одно и тоже и глядя застывшим взглядом на цепочку, на расплавленную цепочку, спаянную с телом. Это принадлежало Хану…Но цепочку можно снять и надеть.

— А здесь на бедре цветок лотоса. Видите? У вашего мужа был точно такой же. Вы узнаете?

Я видела, но признавать отказывалась. Цветок казался мне меньше, казался более расплывчатым и не таким. Меня тошнило и выворачивало наизнанку. Я боялась, что исторгну содержимое желудка прямо здесь.

— Такой мог быть у кого угодно.

— Это татуировка вашего мужа. Мы провели анализ днк и он совпадает понимаете?

— Нет! Я вам говорю нет! Его цветок был больше! Не пытайтесь меня убедить! Это не мой муж! Я бы узнала его по запаху! Понимаете?

- Успокойтесь, я вас прошу. Давайте я принесу вам воды.

— Не надо никакой воды! Это не Тамерлан! Не Тамерлан! Ясно? Я бы почувствовалаааа! Как вы не понимаете того? Я не стану ничего подписывать! Это не он!

— Уведите ее! — полицейский обратился к Давиру и тот, приобняв меня за плечи, повел в коридор, а я вырывалась и кричала.

— Это не он! Не он! Не он!

— Она боится, что ее не указали в завещании, поэтому не хочет признавать очевидного, — услыхала я голос Цэцэг спустя несколько минут. Ее завели на опознание сразу после меня и сейчас она выходила из страшной комнаты.

— Да, это мой племянник. Не может быть никаких сомнений. Конечно я подпишу все бумаги.

— Но ваша невестка…

— Она мне невестка. Она досадное недоразумение. И она не в себе. Я позабочусь, чтобы вас отблагодарили за ваше искреннее участие и помощь.

Она прошла мимо меня, высокомерно глядя сверху вниз, а я из-за слез почти не видела ее лицо, но могла поклясться, что она улыбнулась. Меня согнуло пополам, и я заскулила, кусая губы. Не в силах сдерживать сумасшедшую боль во всем теле.

— Давайте я отвезу вас домой. Вам нужно отдохнуть.

Только не домой. Я свихнусь в этих черных стенах.

— А…твой господин? Отвези меня к нему. Отвези меня к Батыру.

— Хорошо. Но вначале попейте воды, вы очень бледная и еле на ногах стоите.

Это ложь. Это не Тамерлан. Я ведь узнала бы. Я не могу ошибаться. Они лгут. Цэцэг лжет. Как я скажу Эрдэнэ…как? Нет, я скажу ей правду. Скажу, что это не ее отец. Она должна знать…должна.

— Поехали к Батыру. Мне уже лучше.

Давир отвел меня обратно в машину. И я в какой-то дикой надежде ехала в больницу. Мне казалось, что старик должен знать, что Хан жив. Он придет в себя и расскажет. Надо искать в других больницах, надо что-то делать. Может его похитили, может…О боже, я сейчас с ума сойду!

Поднималась в лифте в отделение, где лежал Батыр и надеялась на чудо, но чуда не произошло. Старик, весь в проводах, лежало на кровати с плотно закрытыми глазами. На лице ссадины и порезы. Я бросилась к постели.

— Батыр! Очнитесь! Прошу вас! Очнитесь! Это я! Это Ангаахай! Пожалуйстааа! Ваш внук здоров, слышите? Это мальчик! Они…они говорят, что Хан умер. Это ведь ложь, да?

Я плакала и цеплялась за руку деда, трясла ее, пока в палату не вбежала медсестра с санитаром и не оттащили меня от постели. А я кричала и билась, молила деда очнуться.

Они отвели меня в процедурную и укололи успокоительное.

— В ее состоянии пользы больше, чем вреда. Везите ее домой. Ей надо отдохнуть или можем ее госпитализировать.

— Нет…Нет я домой поеду. Домой. Не надо госпитализировать.

Кивала и думала об Эрдэнэ, потом снова и снова видела эти обгоревшие фрагменты с татуировками. Не хочу признавать. Не признаю никогда. Они другие. Мое сердце их помнит. Я трогала их бессчётное количество раз. Я не могу ошибаться…но сомнения заставляли заходиться в приступах паники и отчаяния. Я должна быть сильной ради Эрдэнэ и малыша. Должна верить и тогда девочка мне поверит.

*1 — реальная история, которую я наблюдала собственными глазами (имя женщины изменено)