Глава 18

Все мои надежды погибли, они убиты по воле коварного рока, как были убиты в одну ночь все первенцы в Египте. Я вспомнила все свои заветные мечты, которые вчера ещё цвели и сверкали. Они лежали, как мёртвые тела, недвижные, поблекшие, бескровные, уже не способные ожить.

(с) Шарлотта Бронте

Они готовились к похоронам. Все эти ядовитые змеи, которым теперь кишел дом. Они превратили его в склеп из венков, букетов и завешенных черным зеркал. Приготовления к поминкам напоминали мне приготовления к пиру во время Чумы. По дому бродили какие-то старухи и шептали что-то себе под нос. Так же ходил какой-то мужчина в деловом костюме с блокнотом в руках и все записывал. Когда я спросила у Зимбаги кто это, она ответила, что это оценщик нотариуса. Он описывает имущество и его примерную стоимость.

— Что? Они еще не успели похоронить тело и уже описывают имущество?

— Да. Так принято. Если нет завещания твоего мужа, а насколько мне известно его нет, то все переходит к самому старшему члену семьи. Батыр в коме, а значит — это Цэцэг.

— А жены…они не имеют права голоса?

— Увы нет, если муж об этом не позаботился.

С кухни доносились запахи еды, слуги бегали по дому все в черных робах и черных передниках. Даже шторы везде развесили черного цвета. Цэцэг распоряжалась как у себя дома, меня тошнило от ее голоса и наглой физиономии, поэтому я не выходила из нашей спальни. Я стояла у окна и смотрела как к дому подъезжают машины, как из них выходят люди с венками, цветами. У них скорбные лица, они одеты во все черное. Снуют репортеры, вспыхивают вспышки фотокамер. Сбежались, съехались со всех концов земли. Где они все раньше были?

Цирк, жалкий спектакль на публику с желанием, чтоб все вокруг узнали об этой лживой новости. Ядовито светит солнце, плавит воздух, листву, путается в траве. Оно то прячется за тучи, то снова выглядывает, словно дразнит. Я смотрела вниз, тяжело дыша, слыша собственное дыхание и сжимая пальцы. Они собрались его хоронить? Я им устрою веселые похороны. Развернулась на каблуках, подошла к шкафу и вытащила все вещи, швырнула на постель, ища взглядом то самое…то, в котором выходила за него замуж по-настоящему. Белое, покрытое камнями и цветами. Стянула с себя одежду и с каким-то истерическим упоением надела подвенечный наряд. Вспомнила, как сидела в этом наряде за столом и ненавидела каждый шов, каждую складку, считала эту одежду траурной и желала смерти своему мужу. Кажется, это было не со мной, а в какой-то другой жизни. Теперь я все это видела по-другому. Уже тогда он хотел угодить мне, стол был накрыт моими любимыми блюдами, а сам Хан ждал, когда я первая начну есть.

— Застегни! — приказала Зимбаге, когда она вошла ко мне и прикрыла рот руками.

— Ты с ума сошла?

— Нет! С ума сошли они все, если решили, что я позволю этому фарсу случится. Я была на опознании и это не мой муж.

— Цэцэг его узнала…ты слишком убита горем, ты…должна полежать в постели. Хочешь не иди на похороны.

Резко повернулась к ней.

— Я пойду! Пойду и разгоню всю эту стаю черных ворон. Не будет похорон. В гробу не тело моего мужа. Там кто угодно, но только не он! И привези ко мне Эрдэнэ. Мы обе будем сегодня в белом. Хан любит этот цвет наравне с красным.

Зимбага с сочувствием смотрела на меня и мне хотелось ее за это ударить.

— Не смей меня жалеть. Жалей их, потому что, когда он вернется он их не пожалеет. Застегнешь или я так пойду?

— Ты сходишь с ума! И не вмешивай в свое безумие ребенка. Она должна понимать и скорбеть по своему отцу.

— Плевать. Пусть все считают меня сумасшедшей. А скорбеть по живому нет смысла!

— Ты сощшла с ума!

— Нет, это вы все сошли с ума, они сошли с ума или нарочно это делают. Вместо того, чтобы поверить мне устраивают похороны. Я уверена, что с ним что-то случилось, я это знаю так же как и то, что сейчас дышу. Его не хоронить надо, а искать. Прочесать ту дорогу, проверить звонки. Те, кто расстреляли машину? Их нашли? Нет! И я не знаю ищут ли!

— Ты цепляешься за иллюзию, чтобы не отчаяться, ты держишься за нее обеими руками. Открой глаза, Ангаахай, его нет. Так бывает…люди погибают, особенно такие, как твой муж. У них много врагов.

Она говорила убедительно и меня прошивало нитями отчаяния, тоски и дикой боли. И мне стоило огромных усилий воли не сломаться, не поддаться всеобщей истерии, не начать так же, как и они оплакивать его. Он жив. Я знаю.

Тоже самое я сказала вчера Эрдэнэ, когда она рыдала после жестоких слов Цэцэг о смерти отца. Тетка не пожалела девочку, она красочно описала все, что случилось с дедом и с Тамерланом. Словно наслаждаясь страданиями малышки. Я еще долго ее успокаивала после того, как ведьма ушла.

— Не слушай их. Он жив. Я видела своими глазами, и никто не заставит меня поверить, что это твой отец. Понимаешь? Ты мне веришь, что это не он? Веришь, Эрдэнэ?

— Очень хочу верить, очень.

Она обняла меня тонкими руками, пряча лицо у меня на груди.

— Но тетя говорит, что это он. Говорит, что узнала его.

— Никто не знает твоего папу лучше, чем я и никто не видел его тело настолько близко как я.

И я заставляла верить и себя, заставляла и стискивала зубы до боли, чтобы не сметь погрузиться в отчаянную тоску, чтобы не дать боли сожрать себя, не дать ей начать обгладывать мои кости. И по голой спине пробегают разряды электричества, а адреналин закипает в венах. Я перебираю пальцами его браслет на запястье и жду пока Зимбага закончит меня причесывать, укладывая волосы в пышную прическу.

Я вышла к ним тогда, когда все собрались в саду, под аркой, где поставили бархатный гроб, наглухо закрытый со всех сторон и вырыли там же глубокую яму. Когда мои шаги нарушили тишину, то все ко мне обернулись. Я шла по ковровой дорожке, вместе с Эрдэнэ, везла ее впереди себя такую же белоснежную, праздничную, похожую на куколку. Вышла на улицу и видела, как округляются их лица, вытягиваются, как приоткрываются рты и быстро щелкают фотоаппаратами репортеры. Неожиданно, да? Я и сама не ожидала, что способна на это. Оказывается, да, способна. Потому что никогда не поверю в его смерть пока не увижу ее своими глазами.

С какой ненавистью смотрят на меня, с каким дьявольским презрением, а кто-то с жалостью от которой воротит и сводит судорогой желудок. Да, я та самая белая ворона среди вас в полном смысле этого слова. Когда репортеры облепили меня со всех сторон я заявила:

— В этом гробу кто угодно, но не мой муж. Поэтому ни я, ни дочь Тамерлана Дугур-Намаева не будем соблюдать траур. А эти похороны просто цирк, угодный тетушкам, чтобы перейти в право владения имуществом моего мужа! Я отказываюсь признавать себя вдовой. Я буду искать своего мужа.

— Тогда кто в гробу по вашему мнению?

— Там никого нет. Там какие-то куски плоти, которые не принадлежат Тамерлану.

— На них его татуировки.

— Я лучше всех знаю татуировки своего мужа и это не стопроцентное сходство.

— А анализ ДНК?

— Его подделали.

— Кто?

— Те, кому выгодно считать моего мужа мёртвым, чтобы завладеть всем, что он имеет.

Я пнула венок и хлопнула ладонью по крышке гроба, постучала по ней ногтями.

— Как ты смеешь осквернять гроб моего племянника? — взвизгнула Цэцэг.

Теперь она была смелой в окружении целой толпы родственников и шагнула ко мне в очередной раз, но я ее не боялась, вскинула голову, глядя в лицо высокомерной стерве.

— В этом гробу кто угодно, но не ваш племянник. Я не признала его и не признаю никогда.

— Потому что знаешь, что с его смертью ты снова станешь никем.

— Потому что никто кроме меня не видел его голым! — нагло процедила ей в лицо, и толпа загудела, зашепталась шокированная моими словами. — И только я знаю наизусть каждую родинку на его теле!

— Ах ты наглая шлюха! Пошла вон отсюда! Не оскверняй такой скорбный день своим грязным ртом!

Она нависло надо мной, и я просто толкнула ее, не сильно, скорее пытаясь отодвинуть от себя, защищая свое пространство, ограждаясь от этой ненависти и не подпуская к своему животу, но Цэцэг не удержалась и полетела в вырытую могилу. Зацепила гроб, и он упал на нее сверху. Разжались крики, вопли. Все бросились спасать несчастную Цэцэг.

И всё это снимают репортеры. Я не стала ждать пока они вытащат ее из могилы, развернулась и пошла обратно в дом, толкая перед собой кресло с Эрдэнэ и слыша себе вслед проклятия, бранную речь и шипение.

— Что за девка? Что за вульгарная дрянь? Как она смела выйти в белом?

— Неужели Лани женился на этой русской? Откуда она взялась? С какой помойки он ее вытащил? Какая неслыханная наглость!

— Не пойму, что она делает в этом доме? Пусть ее выставят на улицу!

— Вытолкать в шею, дрянь! Как она смела прийти на похороны в подвенечном платье?!

— Тыыыы! Сука! Ты пожалеешь об этом! Пожалеешь, проклятая дрянь! — донесся до меня дребезжащий голос Цэцэг, — Не прикасайтесь ко мне! Я в порядке! Давайте, закапывайте! Достаточно!

Мои пальцы впились в поручни коляски, и я везла Эрдэнэ в свою комнату. Осиное гнездо разворошили и скоро осы начнут жалить. Больно, сильно, ядовито. Если только Батыр не откроет глаза. Остается лишь молить Бога чтоб это произошло как можно скорее.

— Мам! — Эрдэнэ теперь меня называла только так. И ничто не звучало более естественно, чем это слово ее голоском. Как же больно оно резало сейчас изнутри. Я ведь совсем не сильная, я хрупкая, ранимая, беспомощная и мне страшно…я боюсь дать себе поверить в его смерть так, как тогда и сама начну умирать. И в такие мгновения я рассыпалась на израненные куски, скрипела зубами, кусала губы до крови. Я на секунды превращалась в пульсирующую воронку боли, в раскрытую рану, посыпанную солью сомнений.

— Мам…если он жив, то почему не звонит мне или тебе? Почему не скажет нам, что с ним все в порядке?

По ее щекам катились слезы, они дрожали на длинных черных ресницах и мне хотелось осушить их, сделать все, чтоб она не плакала. Присела перед ней на корточки, вытирая пальцами мокрые дорожки. Какая же она красивая, такая маленькая девочка одинокая и беззащитная, которая всей душой тянется ко мне и верит мне.

— Он всегда звонил…всегда, мам. Чтобы не произошло. Даже с тюрьмы тогда…еще до того, как ты появилась у нас.

— Он не может. Просто не может. Наверное, случилось что-то, что мешает ему это сделать. Но он обязательно свяжется с нами. Вот увидишь. Мы должны верить и ждать его. Ты…ты так хорошо его знаешь, неужели ты чувствуешь, что он умер?

Девочка подняла на меня влажные глаза.

— Нее знаю…его нет. Уже три дня и дедушка в коме. Я читала новости…и …и видела видео с камер с трасы.

Прижала ее голову к своей груди, закрывая глаза. Я тоже видела. Но это ничего не значит. Они…они могли быть смонтированы подделаны, не важно, что с ними могло произойти. Но я видела, как Хан вытащил из машины раненого деда, а потом вернулся и все заполыхало пламенем…Вспоминая тихо застонала от невыносимой боли. Она пронизала меня с ног до головы. И перед глазами все поплыло на несколько секунд. Эрдэнэ зарыдала еще сильнее.

— Нет…смотри на меня, нет, — я обхватило ее лицо ладонями, — если бы твой папа погиб я бы это почувствовала. Я точно знаю. Вот здесь, — я прижала ее ладошку к груди, — вот тут стало бы очень пусто, и я бы поняла, что его больше нет. И ты бы поняла.

— Ты…ты просто не хочешь в это верить.

— Не хочу и не буду, и ты не верь! Мне верь. Хорошо? Только мне!

Она закивала и снова прижалась ко мне всем своим хрупким тельцем. Потом я дала ей лекарство от головной боли и уложила спать в нашей спальне. Я слышала, как они там пируют. Как стучат двери, как снуют по саду чужие люди, как скулят в вольере и плачут тигрята. Мы к ним сегодня совсем не ходили.

Ближе к ночи дверь в мою комнату резко распахнулась без стука. Я увидела Цэцэг, трех охранников и еще одну тетку Хана, с ними была худая высокая пожилая женщина.

— Эрдэнэ, просыпайся! Ты уезжаешь!

Цэцэг обошла меня и нагло подскочила к кровати, дергая девочку за плечо.

— Что? — закричала я, — Куда?

— Не твое дело. С тобой мы потом поговорим. Заткнись и не мешай мне!

— Она никуда не поедет!

Девочка проснулась и беспомощно пыталась подняться с кровати.

— Поднимите ее и унесите, оденьте. Она уезжает с Навчаа в Монголию. Самолет рано утром и нет времени. Живо! Собирайся, Эрдэнэ. Давай! Хватит валяться у Навчаа нет времени тебя ждать.

— Нет! Я никуда не поеду! Зачем? Я не хочу! Нееет! Не прикасайтесь ко мне! — Эрдэнэ закричала и пыталась отползти на руках, я бросилась между ней и охранниками, не давая схватить девочку.

— Уберите эту невменяемую и забирайте ребенка.

— Как вы смеете? Она же выросла в этом доме! Как смеете ее куда-то отдавать?! Кто вы такая, чтоб решать? Я не дам ее тронуть, не дам творить беспредел! Дед еще жив и Тамерлан вернется! Не трогайте ребенка! Не смейте!

Я отталкивала охранников и не давала им подойти к кровати, ударить меня или тронуть они не смели. А Давира я не видела еще с похорон. И постепенно мне становилось страшно, я начинала понимать, что никто не заступится за меня. Я совершенно одна. И …это конец.

— Твой цербер сидит в подвале и будет там сидеть пока не угомонится! Кончились твои времена, шлюшка! Все! Советом семьи решено вышвырнуть тебя на улицу! Твой брак нигде не зарегистрирован, не найден ни один документ свидетельствующий об этом. Ты просто очередная девка моего племянника и сегодня же пойдешь на улицу! Теперь я хозяйка этого дома!

Я не верила, что она мне это говорит. Она ведь сейчас блефует. Это не может быть правдой. Документы были, ведь Хан предоставил их своему деду.

— Ложь. Вы знаете, что все ваши слова ложь! И документы есть. Но вам выгодно обставить все именно так! Выгодно его похоронить, а не искать, выгодно вышвырнуть меня, выгодно избавиться от Эрдэнэ.

— Заткнись! Твое мнение ничего не значит. Ты просто жалкая подстилка. Все знают куда ты ездила, знают, что трахалась с охранником и ставила рога моему племяннику! Он просто слепой дурак, которого ты дергала за ниточки и вертела им как хотела, а может и вовсе приворожила. А еще ты забиваешь голову девочки всякой ерундой! Не даешь оплакать отца! Ты — зло от которого надо избавиться. Вышвырните ее во, а девчонку увозите. Пора заканчивать этот спектакль!

— Мамаааа…Верааааааа, — девочка тянула ко мне руки, но ее крепко держал один из охранников, — мамочка…Вераааа, Верааааааа, забери меня, спаси. Мне страшнооо, Вераааа! Я не хочу уезжать! Не хочу! Спаси меня! Ты же обещадла! Верааа!

— Я заберу! Заберууу!

И у меня сердце кровью обливается, я изо всех сил вырываюсь из лапищ второго охранника, вижу, как Эрдэнэ царапается и кусается, слышу, как кричит. В окно залетел ворон и принялся клевать того ублюдка, который тащил меня к дверям. Он кружил над ним, цеплялся в волосы, клевал в лицо.

— Тварь! Сучья птица! Мерзкое отродье! Уберите эту тварь от меня! Аааа! Она выклюет мне глаза!

Он со всех сил ударил птицу, отшвыривая от себя и та врезавшись в стену, упала на пол.

— Генрииих! Миленький…Генрих! — слезы навернулись на глаза, потекли по щекам, когда увидела, как шевельнулась птица на мой голос, — Прости меня…прости.

Они протащили меня через весь сад к воротам, тянули мимо вольеров, к которым подбежали тигрята жалобно мяукая, крича и прыгая на решетки. Меня изо всех сил вышвырнули на улицу. Так что я откатилась к деревьям и так и застыла, глядя перед собой стеклянным взглядом, а в ушах до сих пор крики Эрдэнэ, ее мольбы и слезы. Я видела, как ее вынесли из дома без кресла, как засунули в машину, и та сорвалась с места. Но перед тем как ее посадили на сидение она посмотрела на меня, валяющуюся на земле. Я подвела ее…не спасла. Зря она мне верила.