Глава 19

Глава 19

Ты хороша с теми, кто хорош с тобой. А по-моему, так и надо. Если бы люди всегда слушались тех, кто жесток и несправедлив, злые так бы все и делали по-своему: они бы ничего не боялись и становились все хуже и хуже. Когда нас бьют без причины, мы должны отвечать ударом на удар — я уверена в этом, — и притом с такой силой, чтобы навсегда отучить людей бить нас.

Шарлотта Бронте

Смотрела вслед уезжающей машине, тянула руку за ней и шептала имя девочки потрескавшимися губами. Белое платье испачкано и разодрано на плече, я стою в грязи и в пыли. Как пришла, так и ушла. Никто. И перед глазами картины из прошлого, как вхожу в этот дом…но в начале, как еду в машине в точно таком же белом платье.

«— Вы…вы меня отпустите?

Он прикрыл глаза, потом швырнул мне салфетки.

— Вытрись и замолчи.

На мой вопрос так и не ответил, и я очень тихо задала его снова.

— Когда вы меня отпустите?

— Через тридцать дней, если не насточертеешь мне раньше.

— Куда мы едем?

Он не ответил, закрыл глаза и расслабился, а я забилась в другой угол сиденья. Я должна попытаться выжить, продержаться. Это не может продолжаться долго. Тетя будет меня искать… наверное. И тут же понимание, что нет, не будет. Никто не будет. Для всех меня нет на тридцать дней… А за это время он меня уничтожит.

Джип подъехал к огромному дому в три этажа. Он напоминал старинный особняк, какие рисуют на картинах или показывают в кино. Гротескное здание черного цвета, окруженное косматым, разросшимся садом. Широкие окна, разбитые на узкие секторы, сверкают начищенными до зеркального блеска стеклами, отражая блики фонарей. Которые горят повсюду, возвышаясь на витых столбах, они освещают здание и придают ему еще большей мрачности. Хан идет впереди меня своей тяжелой поступью, его иссиня-черные волосы так же отливают в свете фонарей. Костюм сидит на нем, как влитой, и широкая спина заслоняет от меня центральный вход, который маячит далеко впереди. Я плетусь сзади все так же босиком в махровом халате из отеля. По сравнению с ним и с этим огромным домом я кажусь себе маленькой молью, с оборванными крылышками».

Я и сейчас такая же жалкая моль, оплёванная и облитая грязью… и нет больше широкой огромной спины впереди. Спины, за которую может спрятаться маленькая Ангаазай. Нет Хищника, готового выпустить за нее когти и разодрать в хлам обидчиков. Где же ты, любимый? Где? Как далеко от меня, что не можешь вернуться или хотя бы подать какой-то знак. И что мне делать теперь? Ты ведь говорил, что я больше не никто… что я твоя жена, твоя…А теперь ни тебя, ни меня больше нет.

— Дайте руку, госпожа!

Голос Давира заставил вскинуть голову, и я оперлась на его окровавленную ладонь, вставая с колен из грязи. Он подхватил меня под локоть. Другой рукой он придерживал полу рваного пиджака, и я увидела трепыхающуюся головку Генриха, он дико вращал глазами и пытался вырваться из рук Давира. Он явно очень нервничал. Никто и никогда не держал его в руках, кроме самого Батыра.

— Он жив! О боже! Он жив!

Это было как знамение, как что-то светлое посреди этой кроваво-черной пустоты, которая смыкалась надо мной как вакуум.

— У него сломано крыло. Но, да, жить будет. — безопасник Батыра отдал птицу мне, и я прижала ворона к груди, — Я увезу вас отсюда. Идемте. Скорее. Пока эти ведьмы не отдали другой приказ.

В моих руках Генрих успокоился и перестал дергаться. Бедный, преданный мальчик, чуть не поплатился жизнью, когда защищал меня.

— Куда?

— В дом Зимбаги. Это недалеко отсюда. Там вас никто не найдет.

Я позволила отвести себя в машину, оглядываясь на дом и чувствуя, как все сжимается внутри и хочется орать от дикого отчаяния и пустоты, которая окутала меня с головы до ног, затянула в свою черную воронку, в дыру, сотканную из абсолютной темноты, в которой я стою как слепая и больше не знаю куда мне идти и что делать. Цвет безнадежности и боли, цвет необратимости. Черный настолько, что не имеет ни одного оттенка. Неужели это и правда конец всего?

Однокомнатная квартира Зимбаги была чистой и уютной, но в ней почти не было мебели. Пахло краской и сыростью. Я села на одинокий стул возле окна и гладила перышки Генриха, глядя в одну точку и чувствуя полное оцепенение. Ни одной мысли. Ступор и состояние шока. Слишком быстро и слишком много всего навалилось и придавило, как камнями к земле. Я словно упала и не могу встать с колен, даже поползти, меня примяло с такой силой, что мне больно даже поднять голову… и не хочется ее поднимать. Хочется лежать вот так там, внизу и не шевелиться.

Куда идти? У меня никого нет. И ничего нет. Даже банковская карта осталась в доме. Никто мне ее не отдаст. Они скорее присвоят ее себе, как и все что плохо лежит. Цэцэг сделает все, чтобы превратить меня в пыль и удержать свое положение. Она вцепится в трон мертвой хваткой и уже не разожмет свои пальцы.

Давир принес мне стакан с водой, и я взяла его дрожащей рукой. Озарение пришло внезапно и буквально оглушила своей неизбежностью. Глаза широко распахнулись, я уронила стакан и схватила мужчину за воротник, впилась в него скрюченными пальцами.

— Найдите людей и заберите Батыра из больницы. Слышите? Заберите его немедленно! Первое, что они сделают это попытаются его убрать! Оставьте меня и езжайте туда! Сейчас!

— Я получил приказ глаз с вас не спускать! И…тетки вряд ли осмелятся!

Но его глаза сверкали, словно он не мог поверить, что слышит это от меня. А я с такой отчётливостью поняла, что теперь жизнь деда в опасности, что казалось сердце стучит у меня в глотке.

— Плевать! Со мной ничего не случится. Они не считают меня опасной иначе растерзали бы прямо там. Осмелятся! Спасайте Батыра. Он не доживет до утра. Я чувствую! Он их единственная помеха на пути к цели. Идите! Быстреее! Как можно быстрее! Заберите его оттуда любой ценой!

Давир внимательно смотрел на меня, очень пристально, словно изучая, потом низко поклонился и выбежал из квартиры. Я закрылась на несколько замков и дрожа прошла на кухню. Меня морозило, несмотря на тепло. Нагрела чайник и заварила себе чай. Это единственное, что нашла в доме Зимбаги. Прошла с ним в комнату и включила телевизор. На одном из местных каналов говорили о похоронах Хана. Показывали запись с камер на трасе. Снова и снова я видела фигуру моего мужа, как он оттаскивает от машины деда, потом возвращается обратно и …взрыв. Пламя подскакивает выше деревьев и сжигает всю вокруг с такой адской скоростью, что обугленные куски стволов падают вниз горящими головешками. И внутри меня творится точно такой же ад. Это я горю. Горит моя плоть, мясо, кости, мое сердце и моя душа. Вздувается волдырями, лопается причиняя адскую пытку. И надежда начинает дымиться, обугливаясь по краям…вместе с верой…

Камеры репортеров показывают дом моего мужа. Похороны и меня среди стаи родственников в черном, стоящих у могилы как призраки. И я словно вижу, как они тянут руки за подаянием. И я среди них во всем белом. Тогда я не видела, как толпа ступала вперед, сужая круг, как они вот-вот сожмут меня в плотное кольцо и раздавит своей чернотой. Но когда Цэцэг полетела в яму они рассыпались назад. Как комья грязи. Трусливые шакалы. Испугались. Меня?

И лишь в спину кричали свои проклятия и гадостные низости.

Камера показала крупным планом плачущую Эрдэнэ. Ее огромные раскосые глаза. Сколько в них ужаса, боли, растерянности. Моя маленькая девочка. Как же я слаба сейчас и не могу защитить тебя. Прости меня…я правда старалась, я правда очень сильно тебя люблю.

Девочку затолкали в машину, а камера переключилась тигрят. Их железными палками гонят в грузовик, на маленьких шейках шипованные ошейники. Малыши кричат, плачут, оглядываются беспомощно, их глаза полны боли, упрека и непонимания…Джая упала и ее несколько раз ударили железным прутом, загоняя в машину. Слезы спрятали изображения в туман. Я смотрела и понимала, что не могу все это выдержать. Где взять сил? Как справиться с болью? Как пережить этот кошмар?

Сползла на пол, закрывая лицо руками. Вместо крика только жалкие хрипы. И губы кусаю до крови, до мяса…Как продолжать верить? Взрыв такой силы…разве там мог остаться кто-то в живых? И все что было моим, все, что составляло для меня счастье вдруг разорвалось на куски и начало исчезать прямо на глазах. Оставляя меня моральной сиротой, оголяя всю мою сущность и оставляя ее мерзнуть на ледяном ветру человеческой алчности и жестокости, не знающей предела.

Я лежала на спине, глядя в потолок и чувствуя привкус собственной крови во рту. Все тело скручивает от невыносимого страдания. И мне ужасно холодно. Так холодно, как будто я лежу в ледяной воде, на самом дне глубокого колодца и вижу перед собой только черное небо без звезд.

«— Те слова, что ты мне говорила…ты их чувствуешь?

Я не переспросила какие слова. Потому что знала, о чем он. Видела этот вопрос в его глазах.

— Любовь к тебе?

Черный взгляд вспыхнул пьяным восторгом.

— Больше чем чувствую. Люблю тебя. А ты…ты чувствуешь?

И затаилась, все еще с его плотью внутри, все еще распятая им, подрагивающая после перенесенного удовольствия и перепуганная ожиданием ответа.

— Чувствую, — сказал тихо.

— Что ты чувствуешь?

Взял мою ладонь и прижал к груди, которая еще дергается ходуном.

— Здесь…Тебя».

Пожалуйте…хоть один знак, один маленький знак, что я верю не напрасно. Что я сама …не напрасная. Тамерлан, где ты? Гдееее? Мне страшно! Я перестаю верить. Помоги мне. Я хочу …хочу надеяться, хочу знать ради чего все еще живая. Хочу чувствовать тебя здесь. В себе. Прошууууу! Умоляю!

И ощутила легкий толчок изнутри. Замерла. Приложила руку внизу живот и последовал еще один легкий удар, за ним еще и еще.

— О божееее, — застонала вслух, рыдая и обхватывая живот обеими руками. Малыш заговорил со мной, дал почувствовать, что я не одна и ради чего живу.

— Да, маленький…да, ты прав. Ради тебя и…ради твоего папы. Мы будем его искать. Обязательно будем. Только дай мне силы выдержать. Я должна быть сильной. Должна! Должна!

***

Дверь открылась, и я услышала громкие голоса, женские повизгивания и всхлипывания. Бросилась в прихожую. Двое мужчин завозили больничную кровать вместе с приборами прямо в квартиру, а Давир тащил за собой женщину в белом халате. Она кричала и пыталась вырваться, упиралась и сопротивлялась. Ее лицо залито слезами. Но Давир не обращал внимания он втолкнул ее в комнату и силой закрыл дверь Повернулся к несчастной и рявкнул ей в лицо:

— Будешь смотреть за ним прямо здесь. Не дай бог что-то пойдет не так — я тебе голову откручу, поняла? И хватит орать! Тебе за это заплатят!

Толкнул ее к кровати и повернулся ко мне.

— Это врач. Будет следить за его самочувствием. По-хорошему идти не хотела и чуть не вызвала охрану.

Первым порывом было освободить ее, заставить Давира отвезти несчастную, перепуганную женщину обратно в больницу, но я посмотрела на мертвенно-бледное лицо деда и медленно выдохнула. Не сейчас. Потом. Я пожалею ее и буду собой потом. У меня пока нет права на жалость и благородство. От жизни Батыра зависит и моя собственная жизнь.

— Ладно. Пусть останется. Вы все правильно сделали.

Он кивнул, как будто ожидал моего одобрения, а я подошла к женщине и подала ей стакан с водой. Ее зубы стучат, кожа бледная как пергамент и кажется она сама вот-вот потеряет сознание.

— Попейте. И успокойтесь. Вас никто не обидит и не причинит вам вреда. Просто помогите нам… я не врач, а этому пожилому человеку угрожала опасность в вашей больнице. Нам пришлось так поступить.

Женщина с отчаянной злостью посмотрела на маня:

— Это не значит, что вы можете похищать людей! Вы… вы не в своем уме! Вы преступники! Я буду кричать. Я перебужу всех соседей в этом доме! Я не стану вам помогать!

Давир схватил ее за локоть, но я мягко его отстранила.

— Мы не преступники, просто так сложились обстоятельства. Помогите нам. Этого старика могут убить и в больнице ему оставаться нельзя. Я обещаю, что вас отпустят. С вами ничего не случится. Даю вам слово.

— В том случае, если ты не будешь орать и мне не придется заткнуть тебе глотку!

— Давир! Пожалуйста!

Он замолчал, но стиснул кулаки. На его лице красовалась длинная кровавая царапина. Видимо доктор очень сильно сопротивлялась.

Женщина смотрела на меня со страхом и недоверием.

— Пациенту нужен больничный уход. Постоянные уколы, капельницы, проверки его состояния каждый час. Как вы собираетесь все это организовать здесь? Это квартира, а не реанимация!30f6fc

— Организуем. Скажите, что нужно купить… — и осеклась вспоминая, что у меня совершенно нет денег.

— Даже не думайте об этом. Все будет куплено. Пусть говорит все что надо — мы с ребятами достанем.

Сказал Давир и снова учтиво склонил передо мной голову.

— Но прежде нам надо поговорить. Давайте отойдем.

***

— Они устроят в доме переворот. За эти сутки. Мы должны помешать им.

Я подняла на него усталый взгляд.

— Как? Я совершенно одна. Что я могу сделать против них?

— Вы не одна. Все люди Хана и Батыра считают вас своей госпожой и пойдут за вами, если вы позовете.

С недоверием посмотрела на Давира.

— Какие люди? Те, что вышвырнули меня на улицу по приказу Цэцэг?

— Их работа — исполнять волю хозяев. Таковы негласные правила. Но они выпустили меня, и они ждут ваших указаний. Одно ваше слово и там останется горстка трупов.

Я долго смотрела ему в глаза и видела в них фанатичный огонь, пугающий и в то же время вызывающий восхищение.

— Зачем вам все это? Да и я никто в этом доме. Как я могу кому-то приказывать?

— Мой Хозяин этого хотел. И вы достойны такой чести. Вы спасли его…даже не задумываясь. Он в вас не ошибся. Даже я сомневался и не только я.

Я не понимала, о чем он говорит.

— Вы являетесь единственной наследницей всего состояния Батыра Дугур-Намаева и Тамерлана Дугур-Намаева. Они оба составили завещания в вашу пользу. Все бумаги хранились у меня.

Давир вытащил из-за полы пиджака окровавленные смятые документы. И я вдруг поняла, что он не сразу решил отдать их мне. И мог не отдать совсем. Но что-то заставило его изменить свое мнение.

— Это оригиналы! Они ваши, как и все что находится в обоих домах. Никакие оценщики не имели права там находиться. Без вашего разрешения там даже муха не должна пролететь. Я разошлю фото этих бумаг смсками всем, кто находится в моем подчинении и в подчинении Тамира. Не пройдет и нескольких часов, как они преклонят перед вами колени и присягнут в верности. И я расскажу им, что вы носите сына Тамерлана. За него они будут готовы умереть. Вы должны возглавить эту империю.

Тяжело дыша я смотрела на Давира, не веря, что это происходит на самом деле. Я ведь не могу… я ничего не знаю о бизнесе, мало что знаю о семье Хана. Я и империя — это совершенно несовместимые вещи. Мне всего лишь вот-вот девятнадцать. О чем он говорит? Я маленькая девочка, которую выкрали, выдали замуж и она все еще не знает жизни.

— Нет времени на сомнения. Скажите мне да или нет? Сейчас! Каждая секунда на счету!

Ребенок толкнулся внутри, и я невольно прижала ладонь к тому месту. Сын Тамерлана не может остаться на улице ни с чем. Не может не знать кто его отец. Я не имею права не дать ему шанса.

И ощутила, как ребенок снова толкнулся во мне.

— Но без трупов. Я хочу вернуться в дом и хочу, чтобы они мне подчинялись.

Подняла взгляд на Давира с надеждой. Ведь так можно? Можно все еще оставаться чистой девочкой? Можно…можно стоять на стороне добра и играть белыми? Ведь да? Пусть скажет мне да! Ну, пожалуйста!

— Без крови никого поставить на колени не получится. С чистыми руками на трон не взойти.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я чувствовала, как покалывает кончики пальцев рук и ног и как что-то мощное зарождается внутри. Незнакомое мне и темное.

— Что скажете?

— Да!