Глава 9

Глава 9

Обыкновенная женщина, повинующаяся голосу чувства и глубоко, по-настоящему любящая, не способна на коварство, так же как малый ребенок; она всегда готова пожертвовать собой и стремится возможно больше отдать.

Теодор Драйзер

Генрих вел меня к оранжерее и уже сейчас я отчетливо почувствовала запах дыма. Он становился все отчетливей и отчетливей по мере того, как я приближалась к дому…а потом я увидела огонь. Он охватил все левую сторону дома и полз огненными гирляндами по стенам, крыше и по фундаменту. И из-за того, что между двумя частями здания находилась арка с проходом в сад, пожар начал бушевать только в одном крыле. Его до сих пор не заметили. Я дернулась бежать обратно в залу, звать на помощь, но птица заорала, хватая меня то за плечи, то за руки, преграждая дорогу и размахивая крыльями. Она кружила надо мной так, словно вот-вот выклюет мне глаза, если я только попробую уйти. Сумасшедшая, невменяемая, как и все в этом доме.

— Что ты хочешь от меня? Там пожар! Надо звать на помощь! Левое крыло отрезано от дома! Может там никто не знает об огне. Вся прислуга кланяется в ножки твоему хозяину!

Но птица конечно же не понимала меня и продолжала тянуть, но я прикрылась от нее руками и хотела уже бежать обратно, как вдруг ворон бросился к оранжерее и начал стучать клювом в стекло, биться и кричать. Неужели там кто-то есть? Поэтому ворон так нервничает?

Огонь уже пробирался к стене оранжереи и птица стонала и металась все сильнее. Я решила заглянуть в окно. Подбежала к увитой розами стене и прижалась лбом к стеклу. Не сразу увидела темную фигуру, распростертую на полу, а когда увидела, то сильно постучала в окно, но Батыр Дугур-Намаев лежал на животе, уткнувшись лицом в пол и не шевелился. Его кресло стояло рядом, и он явно с него упал то ли в попытке встать, то ли дотянуться до стола. Внизу, у ножек стульев и подставок для цветов ползли клубы дыма и все помещение уже подернулось пеленой вонючего тумана.

— Господин! — я билась в стекло, не зная, как правильно обратиться к деду Тамерлана, но он меня не слышал. Хотела было броситься звать на помощь, но увидела, как языки пламени перекинулись на дальнюю стену оранжереи и поползли по витым веткам вверх к крыше. Я осмотрелась в поисках чего-то, чем можно было разбить окно, но меня окружал ровно постриженный зеленый газон. Зажмурилась и изо всех сил ударила в окно локтем. Стекло посыпалось внутрь помещения, но острые края остались торчать, и я попытавшись выдернуть их, порезала пальцы, но не обращая внимание на боль забралась в оранжерею. Бросилась к деду в надежде, что он жив и мне удастся привести его в чувство.

— Вставайте, пожар! Слышите? Батыр! Вставайтееее! — я трясла его за плечо, но он не двигался. В ужасе я приложила пальцы к его запястью, пытаясь нащупать пульс, потом перевернула его на спину, прижалась ухом к груди — сердце бьется. И что мне делать? Если попытаться поднять его на кресло тогда я смогу его отсюда вывезти. Где-то сбоку раздался треск и пламя словно пробежало волной по потолку, показывая кончики оранжевых языков, сквозь мгновенно начавшие обугливаться деревянные балки, подпирающие стеклянную крышу-купол. Я изо всех сил напряглась и приподняла Батыра, потащила к коляске. Несмотря на дряхлость и худобу он оказался очень тяжелым, и я с огромным усилием усадила его на сидение, хотела было повезти, но вместо движения коляска издала жалобный скрип, дернулась сильно вперед, дед выскользнул обратно на пол, а колесо от коляски отпало и покатилось в сторону стены, которая вдруг вспыхнула пламенем и начала вздуваться пузырями, которые лопались и заполняли гарью все помещение.

Застонав от отчаяния, я схватила деда под руки и изо всех сил потянула в сторону двери. Дышать становилось все сложнее, мне казалось, что дым заполнил мои легкие, что он забивается мне в глаза и словно когтями дерет мне горло. Когда мне все же удалось дотянуть деда до двери, и я силой толкнула ее вперед — та не поддалась. Я подергала ручку и внутри все похолодело — оранжерею заперли снаружи.

Батыра Дугур-Намаева закрыли внутри оранжереи, сломали колесо на коляске и подожгли левое крыло дома. Он должен был здесь сгореть, и никто бы сразу его не обнаружил. Я схватила один из стульев и изо всех сил ударила по стеклянной двери, раздался звон, посыпались осколки, просунула руку, нащупывая замочную скважину, чувствуя, как опять порезала руку, но ключа в замочной скважине не оказалось. От отчаяния я закричала, оглядываясь назад и понимая, что времени совсем мало. Еще немного и огонь подберется к нам. А вытащить старика через разбитый проём я не смогу. Что же делать. Что делааать?

Ворон кружит, носится над своим хозяином, кричит и что-то дергает клювом в кармане пиджака, тянет изо всех сил и снова вьется над стариком. Я бросилась к Батыру, сунула руку в карман! Да! Ключ! О Боже!

— Молодец, Генрих! Умный мальчик! — я говорила сама с собой, пытаясь отвлечь себя, не дать погрузиться в панику. Я ведь прекрасно понимала, что могу сбежать отсюда сама и спасусь, приведу людей…но скорей всего, Батыр Дугур-Намаев уже будет мертв к тому времени.

Огонь пополз по полу, пожирая на своем пути декоративные деревья, воспламеняя цветы и полыхая в горшках. Кажется, я в самом аду и именно так выглядит сама преисподняя, когда обрушивается на грешников.

Я вылезла через разбитый проем в двери, окровавленными пальцами повернула ключ в замочной скважине и обратно к Батыру. Изо всех сил, задыхаясь, тащила его по полу, чувствуя, как силы покидают меня, как предательски кружится голова.

— Лети…Генрииих, лети, зови на помощь. Хана зови…слышишь? Веди его сюда! Давай! Ты же умница! Ты молодец!

Птица покружила надо мной, взмахивая крыльями и улетела через окно наружу, а я снова потащила деда по полу в сторону коридора, с ужасом понимая, что не дотащу его до улицы и, скорей всего выход из здания уже завалило рухнувшими балками. Я слышала грохот и треск. Каждый миллиметр казался мне километром, а вес деда тонной. Я уже не понимала ползу ли я или лежу на месте, но делала попытки тащить, пока не упала рядом с дедом, тяжело дыша и понимая, что у меня уже нет сил.

Хотела вздохнуть и закашлялась, снова пытаясь встать…посмотрела в лицо Батыра и вздрогнула — он открыл глаза, смотрел на меня зорко, цепко, как ястреб изучает добычу, попавшую в его цепкие когти, а потом морщинистые веки дрогнули и потрескавшиеся губы едва пошевелились.

— Бросай…спасайся сама.

Отрицательно качнула головой и собравшись силами встала, потянула его за собой, назад, сцепив зубы, спотыкаясь, падая, пока не упала на колени, согнувшись пополам от приступа кашля, опираясь на руки и раскачиваясь на четвереньках.

— Бросай! — тихий рык, как у раненого, умирающего зверя.

— Нет! Куда тащить? Я не знаю…говорите куда или умрем здесь вместе!

— Сама…уходи.

— Куда идти?

— До конца коридора там пожарный выход, нажмешь красную кнопку и дверь откроется.

Упрямо, сжав губы, вытягивая через проем куда-то назад, и по коридору, через не могу, через силу, глаза жжет и в горле першит так будто там все ободрано до мяса. Мы дойдем. Совсем немного осталось… я справлюсь. А сама падаю на пол медленно-медленно лицом вниз, только удара не чувствую. Глаза смотрят в глаза деда. Он медленно моргает и закрывает веки.

— Ангаахай! — громовой голос словно из самой пучины ада, из самого огня, который клубится и вверху и по сторонам, который норовит облизать меня всю, чтобы сжечь в пепел.

— Здесь…я.

Голос осип, и я не могу закричать, а сквозь завесу дыма ничего не слышно.

— Зд…е..е..сь, — с хрипом, пытаясь заглушить треск и звук ломающейся реальности. Закрыла глаза, чувствуя бессилие, чувствуя, как больше не могу даже пошевелиться. Может быть я не слышу голос Хана, а он мне кажется. Сквозь гул в ушах пробивается птичий крик и чьи-то сильные руки поднимают меня с пола.

Я не могу разобрать, что ОН говорит, только звук его голоса, только прикосновения рук и запах кожи, пробивающийся сквозь смрад.

— Птичка моя. Я с тобой. Слышишь? С тобой! Посмотри на меня!

На доли секунд открыла глаза и встретилась с черными, блестящими безднами, впившимися в мое лицо с отчаянным волнением, с какой-то невыносимой радостью.

— Со мной…

У меня даже получилось улыбнуться и обессиленно уронить голову ему на грудь. Ощутила, как мощные ладони гладят мою спину, как прижимают к себе за голову и губы касаются моих волос, лица, щек, скул.

— Птичкаааа, — его голос срывается на хриплый шепот, и я под него засыпаю.

***

Это были страшные воспоминания, они врывались в его голову и корежили мозг

«…Пожар случился под утро. Пристройка полыхала адским огнем, когда он спал мертвым сном после очередного боя и развлечения с тремя потаскушками, найденными для него импресарио.

Хан мог только метаться вокруг пылающих стен, только пытаться заскочить в дом, но огонь и дым не давали ему этого сделать. Он орал от отчаяния и рвал на себе волосы… пока вдруг не увидел, как огромная тень выпрыгнула из-под падающих досок. Киара тащила в зубах сверток, перепачканный золой, ее бока были обожжены, а кое-где еще дымилась шерсть. Она положила попискивающий комок на траву и тяжело завалилась на бок рядом. Она спасла его единственную драгоценность. С тех пор за малышкой присматривала Зимбага и три няньки… а он…он решил, что ему не место рядом с младенцем…»

И вместе с ними понимание, что у него появилась еще одна слабость. Еще одна ахиллесова пята.

Когда Ангаахай вернулась, у него произошел перелом сознания, какая-то часть вывернулась наизнанку, чтобы уже никогда не стать прежней. И впервые появилось чувство, о существовании которого он забыл. Страх.

Забыл еще со времен, когда сдыхал от голода на улице и ловил крыс, чтобы впиться в них сильными зубами и сожрать живьем. Тогда еще он понял, что бояться нужно только собственной слабости и всего, что может эту слабость вызвать. Жизнь редко преподносила ему подарки. В большинстве своем он выгрызал себе каждый кусок мяса боем, потом и кровью. Ничто не доставалось Тигру просто так. Но у него была отменная память и каждую ночь он слышал крики умирающей от побоев матери и помнил собственную беспомощность, собственное бессилие и осознание, что некто или нечто может отобрать у него самое дорогое, безжалостно порвать, искромсать и превратить в тлен смысл его жизни. Помнил, что никто и никогда не любил его так, как любила Сарнай. Он и не надеялся, что кто-то сумеет полюбить, ему это было не нужно. Дикий, маленький зверек предпочитал, чтоб его боялись. На хрен любовь. Она причиняет боль. Боль от потери…ведь мы обязательно рано или поздно теряем все, что любим. Теряем так или иначе. Прошли годы и это ощущение, этот страх, эти страдания стерлись, забылись, спрятались в тот самый угол, где худой, ободранный мальчишка лежал, свернувшись калачиком и смотрел широко распахнутыми глазами в ледяную мглу, крепко сомкнув нечто ценное в своих ладонях, нечто…без чего самому Хану было намного легче жить.

Но с возвращением Ангаахай этот липкий, мерзкий ужас начал оживать. Ощущение, что ему вдруг недостает кислорода если она не рядом. Как будто из него выкачивают понемногу воздух и хочется хватать его широко открытым ртом, чтоб не начать задыхаться. И это страшно, по-настоящему страшно. Ему казалось, что она может причинить боль, что именно она способна разодрать в мясо того самого скрюченного слабого ублюдка со сломанными руками и ногами, не смеющего даже мечтать о том, что кто-то способен протянуть к нему руки, обнять, коснуться его грязного лица.

И из темноты тут же появлялись они. Жуткие, огромные звери с оскаленными пастями, истекающими голодной слюной и оголенными когтями. Звери готовые сожрать любого, кто посмеет тронуть слабовольного уродца, вечно стоящего на коленях. Ему нельзя выходить из темноты, ему нельзя позволять на себя смотреть. Иначе увидят и то, что спрятано в его худой груди с торчащими наружу сломанными ребрами…увидят, отберут и раздавят. И тогда не останется ничего…даже звери будут валяться мертвыми в лужах собственной крови.

Вот что она делала с ним. Она пробиралась в эту тьму, рассеивала ее ослепительными золотыми лучами и заставляла того ободранного мальчишку жмуриться, поднимать голову и растягивать разбитые губы в доверчивой улыбке а….дикие стражи складывали свои жуткие морды на массивные лапы и с настороженностью смотрели, как Птичка порхает во тьме, машет разноцветными крылышками и стиснутые на груди пальцы мальчишки начинают разжиматься…А этого не должно произойти, это смерть, это боль, это пытки. И Хан громко, до срыва голоса орет монстрам «фас», но они больше не шевелятся, они смотрят на нее с обожанием, они дышат ее дыханием и готовы сдохнуть за одно ее ласковое слово. Они больше не принадлежат Хану. Они принадлежат ей…им так хочется тереться о ее ноги, им хочется лизать ее руки.

И тогда он хватает хлипкого, восторженного немощного идиота за тонкую шею и начинает топить его в грязи, чтоб захлебнулся, чтоб не смел надеяться, не смел верить, не смел желать. Он слишком ничтожен для счастья, слишком жалок и убог чтоб его любили.

«Никто, никогда не полюбит тебя, ты урод, ты чудище, ты ублюдок, ты дитя позора и греха. Сам дьявол, прикоснувшись к тебе, вымыл бы руки. Сдохни, мразь!».

Он приходил в самые дорогие бордели, заказывал самых красивых шлюх. Вышколенных, умелых, развратных сучек, готовых исполнить любые его прихоти. Но вместо секса ощущал приступы тошноты, позывы к рвоте. Они воняли ему, они казались ему выпачканными в экскременты. Хан напивался до беспамятства и засыпал в вип комнатах, а утром, оставив щедрые чаевые, шатаясь, плелся домой и ненавидел себя за эту слабость, ненавидел за страх…и этот мальчишка своим ломающимся голосом шептал снова и снова. Умолял, рыдал кровавыми слезами, выползая из своего угла гремел цепями.

«Давай поверим ей, давай попробуем…она такая живая, такая горячая, она рядом, и она не лжет. Давай покажем его ей…дадим подержать, раскроем для нее…Давай…давай, не бойся…Это так сладко верить ей…любить ее»

Орал дикое НЕЕЕЕТ! И снова шел к блядям. Почти заведенный, со стоящим дыбом членом, он разводил в стороны их длинные ноги, закрывая глаза, направляя пульсирующую головку внутрь…и эрекция тут же ослабевала, член падал, скукоживался, грязно ругаясь Хан откидывался на спину со стоном разочарования и дикой злости, отпихивая от себя очередную девку.

«Они не пахнут, как она, да? Они не вкусные, они не хотят тебя…только она хочет, только ей нравится прикасаться к тебе, только она ждет тебя дома…Любит тебя.

Не ждет! Не любит! Забудь проклятое слово! Это ненастоящее, это ненадолго!

Надолго…Навечно. Ты же знаешь! Отдай его ей…отдай и тебе станет легче!

А если сожмет руки? Если раздавит, если разобьет…мы оба сдохнем! Заткнииись! Она нам не нужна!

Нужнааа…она нужна…Это ты лжешь…себе. Ты ее любишь!

Я тебя уничтожу, если еще раз посмеешь произнести это слово»

Ходил зверем возле ее комнаты и не разрешал себе приблизиться настолько, чтобы ощутить запах шелковистых золотых волос и ладони зудели от жажды прикоснуться к ним, пропустить сквозь пальцы. Член вставал только от одной мысли о ее теле, о ее обнаженной груди. До боли в яйцах хотелось намотать на кулак золотые длинные пряди и яростно долбиться в сочную глубину ее тела. Долбиться пока лживое счастье не взорвётся перед глазами ослепительной вспышкой оргазма…которого он не испытывал с момента ее исчезновения. Ему уже казалось, что его пах и яца разорвет от наполненности и воздержания.

***

Хан вдруг осознал, что ему до боли не нравится, когда к ней кто-то прикасается, даже этот врач, который осматривает ожоги на ногах и порезы на ладонях вызывает дикое желание вывернуть ему руки и отрубить пальцы за то, что трогает ее, смотрит на тонкие лодыжки, касается маленькой ступни.

Ему все еще не верилось, что тонкие руки Ангаахай смогли тащить деда через весь коридор. Отважная, безрассудная, сумасшедшая. У него пока все это в голове не укладывалось. Он не понимал…его этому не учили, он этого не видел. Разве нормальные люди способны на такие поступки? Вопреки здравому смыслу…Маленькая птичка, ЕГО птичка спасла самого Скорпиона от смерти. Спасла человека, о чьей кончине молился каждый кто его знал, даже его самые близкие родственники.

Перевел взгляд на врача и когда ловкие пальцы провели мазью по ожогу, Хана затопило неудержимой яростью. Как будто все эти прикосновения клеймили белоснежного лебедя, пачкали перышки.

Подошёл к врачу и прорычал:

— Пошел прочь. Не прикасайся к ней!

Доктор тут же вскочил со стула и почтительно склонил голову.

— Господин Батыр просил меня позаботиться о своей невестке.

— О нем заботься! Ясно? Пока я сам тебя не позвал не смей сюда входить! И никто пусть не входит! Я сам!

Провел яростным взглядом низкорослого, худого врача. Надо ужесточить охрану комнаты Ангаахай. После пожара вся родня съехалась в дом Тамерлана. Так принято и положено. Он дал им приют в своих стенах до восстановления особняка деда.

И среди гостей есть тот, кто сделал попытку убить Батыра.

Подошел к Ангаахай и склонился над ней, опираясь ладонями о подушку с обеих сторон от ее головы. Всматриваясь в бледное лицо, такое до боли красивое, идеальное, нежное. И бешеная злость начинает утихать, по венам разливается тепло, дикие твари внутри него склоняют мощные головы и прячут острые когти.

— Почему? — спросил очень тихо, всматриваясь в ее глаза. Один раз он уже задавал ей подобный вопрос…

— Потому что он человек… и я человек. Потому что он твой дед и он тебя любит…и я люблю…тебя.

То ли безрассудная, то ли святая и внутри саднит, болит, режет. И Хан не знает, что это такое, что это за чувство, сводящее его с ума и заставляющее задыхаться без нее. Взял тонкую руку с забинтованными пальцами и невольно поднес ее к губам, вспоминая рваный порез между пальчиками и ощущая, как возвращается та самая разрушительная волна, которая превратила его в безумца, когда он метался и искал Ангаахай. Как расшвыривал в стороны гостей, как принюхивался, словно зверь и сатанел от понимания, что ее нигде нет. Он орал ее имя, ломился в каждую из комнат. Он перестал быть собой …тот чокнутый, испуганный мальчишка носился по особняку деда, задыхаясь в истерической панике и трясся от боли и страха, что он опять ничего не может сделать, он опять бессилен перед стихией, он слаб и немощен. Если б не проклятая, сумасшедшая ворона Хан бы не нашел Ангаахай. Ему и в голову не приходило, что жена могла пойти следом за дедом…

Позже, когда выносил на руках Батыра из горящего дома, тот шептал надтреснутым голосом:12727c

— Ее… первую…твоя ахиллесова пята…все это видели.

— Заткнись! Она спасла тебе жизнь!

— А ты бы предпочел, чтобы она этого не делала…, - и рассмеялся, кашляя и хватая воздух.

— Кто б не предпочел? — нагло спросил Хан, укладывая деда на носилки, — Не знаю никого, кто захотел бы рисковать своей шкурой для тебя.

Дед вдруг схватил его за руку и сильно сжал.

— Ты лжешь. Ты бы рискнул. Я знаю.

— Не льсти себе…, - наклонился к старику, — я все еще помню, как ты вынес приговор моей матери. Для меня — ты один из ее убийц. Я бы с радостью вырвал тебе сердце и отнес на ее могилу.

— Так, что ж до сих пор не вырвал?

— Я не ты.

— Ошибаешься, внук. Ты больше я…чем я сам! Ты — мое отражение!

— Я предпочту разбить зеркало.

— Не посмеешь… — прикрыл веки, откидываясь на подушку, — найди того, кто это сделал…

— Каждый в этом доме способен на убийство. В них во всех течет твоя кровь.

— Сукин сын!

— Но я найду…потому что не хочу, чтоб в нашей стае прятался шакал.

Сейчас ему хотелось впитать в себя ее боль и унять свой собственный страх наслаждаясь близостью, пожирая голодным взглядом ее лицо и изнемогая от облегчения, что Ангаахай жива.

— Ты моя женщина. Не смей рисковать тем, что принадлежит мне! — сказал грозно и в то же время прижал к лицу ее руку, закрывая глаза, касаясь губами кончиков прохладных пальцев.

«Люблю тебя…люблю» — как же сладко звучит, как болезненно сладко.

Уставший от дистанции, вымотанный войной с самим собой, опустошенный страхом ее потерять. Словно выбравшийся из могилы на солнечный свет. Оголенный, обнаженный до мяса, жаждущий ощутить даже боль…но только не эту пустоту, когда ее нет рядом.

— Я хочу…хочу, чтобы и ты принадлежал мне…, - сказала так робко, так тихо, приподнимаясь и проводя забинтованной ладонью по его заросшей щеке, всматриваясь кристально-чистыми глазами ему в глаза, в самую тьму, в самую душу. Заставляя грязного мальчишку дрожать, разжимая руки…

— Хочу любить тебя…позволь мне, пожалуйста, Тамерлан.

Только Сарнай называла его так. Тамерлан…только ей было можно.

Всматривался в зрачки молодой женщины, сжимая ее хрупкие плечи, Хан понимал, что впервые ему нравится, как это имя звучит в других устах. Ангаахай подалась вперед и прижалась губами к его губам, заставив вздрогнуть, заставив со стоном ответить на поцелуй, зарыться в ее волосы, силой притягивая к себе…и мальчишка, проклятье…раскрывает окровавленные ладони, протягивая вперед, а там пусто. Там ничего нет.

И мучительной вспышкой губительное понимание, от которого сводит судорогой все тело.

Оно уже давно в маленьких женских ладонях пульсирует, двигается, дышит. Сердце Тамерлана не принадлежит ему самому.