Глава 8

— …Макар Матвеевич многое делает для нашего университета, — ректор взбила крашеные рыжие кудри и прошлась туда-сюда вдоль стола. — И мы ему бесконечно благодарны. Но ударить студента, еще и в стенах университета… — она взяла красноречивую паузу и глазами-буравчиками уперлась в меня. — О чем вы думаете, Эмма?

Я думаю о том, что первую лекцию в первый же учебный день запорола бездарно, но даже если бы не ушла — Максим не дал бы мне отвести пару, уверена.

И если Милана считает, что я увела их отца из семьи, потому меня надо распять, утопить, казнить…то у Максима со мной личные счеты.

— Был бы на вашем месте любой другой преподаватель, — продолжила меня отчитывать ректор. — Он бы никогда не отделался устным выговором. Но если подобное повторится еще раз…

Я обещать не могу, что не повторится. Его глаза видела и знаю — он только начал, он цель себе поставил, не удивлюсь, если над его кроватью моя фотография висит, утыканная дротиками.

— Может их группу взять кто-то другой? — подняла взгляд на ректора.

Она сощурилась

— Что значит "другой", Эмма? Мы с вами не в магазине.

— Да, но…

Меня прервал негромкий стук — костяшками пальцев по открытой двери. Одновременно повернулись и наткнулись на моего мужа — Шварц замер на пороге, широко расставив ноги в идеально отглаженных брюках, подмышкой зажал плоский дипломат и в упор смотрит на ректора.

— Еще раз доброе утро, Макар Матвеич, — ее голос стал сладким, по лицу расплылась улыбка. — А мы тут вот…

— Оставьте нас с женой на пять минут, — он шагнул в кабинет. Его слова прозвучали вежливо, но твердо, чтобы сразу все сомнения убить: это не просьба — приказ.

Ректор поджала губы. Что-то буркнула себе под нос и простучала каблуками на выход.

Макар прикрыл дверь.

— Что случилось?

Он приблизился, остановился напротив меня. Перед глазами его крепкие бедра, блестящая пряжка ремня и пах.

— Ты почему еще здесь? — отодвинулась на стуле.

— С дочерью разговаривал. Так что случилось?

— Ты сам слышал.

Сказала наугад — и не ошиблась, поняла это, когда он негромко хмыкнул.

Повисла тишина, во время которой я сидела и разглядывала его начищенные до блеска туфли.

А потом теплые ладони легли мне на плечи, заставляя отклониться на стуле и поднять голову.

— Если бы я бил всех, кто мне не по душе, — спокойно сказал муж, глядя в глаза, — то в мире не осталось бы людей. Учись контролировать эмоции, Эмма.

Отпихнула его руки.

Нет смысла объяснять, что его сын обнаглел, распустил щупальца и закономерно получил по своему смазливому лицу.

— Макар, отойди, — попыталась встать, но муж вдруг сам в жесткой хватке сжал талию и выдернул меня из кресла. Ягодицами проехалась по столу, разбрасывая в стороны бумаги и папки, и замерла.

— Сейчас расслаблю тебя, — пообещал он. Его взгляд стал глубоким, черным, и даже черты лица изменились, стали грубее. Твердые губы приоткрылись.

Он дышит, и широкая грудная клетка поднимается в такт.

— Перестань, — перехватила его руки, которые уже заползли под строгую юбку и по ногам начали пробираться дальше, к кружевным резинкам чулок. — Макар!

Затравленно посмотрела на прикрытую дверь.

— Никто не войдет, — убежденно заверил муж и толкнул меня, лопатками я врезалась в столешницу с негромким стоном.

— Что ты делаешь, — попыталась подняться и сдвинуть ноги. Нас окружают безликие стены, заставленные высокими шкафами светлого и темного дерева. За стеклом одного из них я смутно вижу какие-то рамки и себя — на столе ректора, в задранной юбке. — Хватит.

Приподнялась на локтях.

Муж дернул меня на себя, и я заскользила шелковой юбкой по столешнице.

Макар наклонился.

И сквозь тонкие кружевные трусики прижался губами к промежности.

Обожгло так, словно в меня огнем выдохнули, одного лишь касания языка через ткань хватило, чтобы ответный жар разгорелся внизу живота.

Каблуками уперлась в стол, шире разводя бедра, пальцами вцепилась в его зачесанные назад волосы и плотнее прижала голову мужа к себе.

Ладно…

Я сопротивляться не могу, когда такое…

Зубами он сдвинул в сторону трусики. Языком мазнул по влажным набухшим складкам, и я выгнулась, навстречу ему.

Языком он толкнулся мне внутрь.

Зажмурилась, и изо всех сил прикусила кулак, мне нельзя кричать, стонать, шуметь, мне нельзя думать.

И с последним я не справляюсь.

Коленями зажимаю голову мужа и царапаю его ногтями, от каждого упругого толчка мокрого языка вздрагиваю, и за закрытыми веками невольно рисую образ второго мужчины, врага моего мужа.

Я не хочу, но тело помнит, четыре руки и два члена помнит.

И вопреки моей ненависти, здравому смыслу и клятвам — требует еще.