Глава 16

ГЛАВА 16.

Полина

Кудашевский возвращается домой ровно через день, когда это делаем мы со Снежкой.

Я невольно напрягаюсь. Но на этот раз не из-за страха и нежелания нашей очередной… близости. А от страха, что он может обо всем узнать или уже быть осведомленным, где провела ночь его обнаглевшая любовница.

Но, что странно. Я совсем не жалею о случившемся. Если бы мне предложили отмотать время назад и отказаться от затеи Зимы, я всё равно согласилась. Во второй, третий и сотый раз.

После того, как я увидела его взаимодействие со Снежкой… После того, как Зима узнал о моих следах, оставленных Кудашевским, я… Будто обнулилась. Сняла с себя все маски, показалась такой, какой есть на самом деле. И Витя принял меня.

Конечно, сначала взбесился, потому что для него всё это стало шоком. Но принял. И нашу маленькую хрупкую дочку — тоже.

И его эта брошенная в порыве эмоций фраза, что он видит себя моим будущим мужем. Господи, у меня до сих пор сердце ёкает каждый раз, когда я воспроизвожу ее в своей голове!

Муж. Виктор Зима — мой муж.

Звучит?

Определенно.

Я позволяю себе пофантазировать о том, как мы поженимся, когда переживем весь этот ужас. Прячу эту фантазию глубоко внутри сознания, подальше от посторонних глаз и черпаю в ней силы. Сейчас они мне уж точно пригодятся. Потому что Кудашевский вызывает к себе в кабинет.

Именно вызывает. С нормальной человеческой коммуникацией у Савелия, как всегда, беда.

Перед тем, как зайти к нему, я делаю глубокий вдох, а затем длинный выдох. Мое сердце стучит ровно, движения уверенные и неторопливые.

Савелий сидит за своим рабочим столом. На мое появление никак не реагирует. Всё внимание сосредоточено на планшете.

Я не отвлекаю и не издаю никаких звуков. Послушно жду.

— Садись, — коротко приказывает и едва заметно кивает в сторону небольшого дивана.

Сажусь и параллельно пытаюсь уловить, в каком сегодня Кудашевский настроении. По лицу понять сложно, хоть я и научилась читать его по минимальным движениям губ или бровей. И всё-таки до конца никогда не могу быть уверенной, правильно ли уловила суть.

Кладу руки на колени и мысленно напоминаю себе, что всё под контролем. В противном случае, я уже с порога получила бы свою порцию наказания.

— Что с выставкой? — словно между прочим спрашивает Савелий, не отлипая от своего планшета.

— Всё в порядке.

Усвоив урок, я больше не заикаюсь насчет подозрительных картин и своих размышлений по этому поводу.

— Будет много влиятельных гостей. Всё должно соответствовать уровню.

— Да. Помню.

По позвоночнику пробегается странный холодок или… предчувствие? Не верится, что Савелий вызвал меня к себе, чтобы поговорить о выставке. Подготовка идет полным ходом, проблем никаких нет. И он об этом хорошо знает и без меня.

Тогда зачем спрашивает? Перестраховывается?

— Что врачи говорят? — между тем интересуется Кудашевский, беззвучно тыкая стилусом то тут, то там по экрану планшета.

Сглатываю и чуть сильней сжимаю пальцами свои острые колени.

— Ровно то, что и в прошлый раз. Раньше операцию нельзя провести.

Савелий кивает, а мое сердце вопреки голосу разума, начинает ускоряться.

Я не хочу обсуждать свою дочь с этим человеком. Не хочу, потому что знаю — он может причинить ей вред. Причем так же легко, как и помочь.

Когда Кудашевский наконец-то отставляет планшет в покое, я на секунду перестаю дышать. Сама не понимаю, почему. Не в первый же раз с ним остаюсь наедине.

Он откидывается на спинку своего кресла-трона и поворачивается ко мне. Смотрит. Долго. Задумчиво. Пристально.

Я выдерживаю взгляд. Не без труда, но достойно. А когда Савелий подается чуть вперед, я непроизвольно дергаюсь. Он это замечает, хмыкает и едва заметно тянет уголок рта вверх.

Ему нравится такая моя реакция.

Вспоминаю слова Зимы о том, что он не хочет причинять мне боль и не хочет, чтобы я его боялась.

Двое мужчин. Совершенно разных. На всех уровнях. И меня всё-таки угораздило вляпаться именно в садиста.

Кудашевский тянется к ящику стола и вынимает из него… черную бархатную коробочку. Тут не нужно быть гением, чтобы понять, что именно кладут в такие коробочки.

Я не удивляюсь, потому что всего этого «добра» у меня на самом деле немало. Что-что, но назвать Савелия скупым я уж точно не могу. На секунду даже позволяю себе расслабиться, потому что точно знаю, как нужно себя вести, когда «господин» дарит очередную побрякушку своей надрессированной собачке.

Но тут же напрягаюсь, когда Кудашевский открывает коробочку и демонстрирует мне кольцо.

Нас разделяет несколько метров, но даже отсюда я вижу, насколько огромен бриллиант. Он размером с ноготь на моем мизинце и сияет так, что глазам становится почти физически больно.

— Подойди, — очередная команда.

Я тут же подчиняюсь, смутно понимая, что сейчас вообще происходит.

Вблизи кольцо кажется еще более по-Кудашевски дорогим и кичливым. Бриллиант находится в платиновом обрамлении, вокруг россыпь маленьких драгоценных камней.

— Сделано по моему личному заказу, — сообщает Савелий и вынимает кольцо. — Вот здесь, — он демонстрирует внутреннюю сторону, — гравировка моих инициалов.

Мне так и хочется пошутить, что это явно не его стиль, ведь он носит совсем другие перстни, да и размер явно маловат. Но проглатываю колкость, иначе получу за нее звонкую оплеуху и у меня будет на лице уже не один, а два синяка.

— Очень… изыскано.

— Оно — твое, Полина.

Не спрашивая разрешения, Савелий берет меня за руку и надевает кольцо на безымянный палец. Я чувствую тяжесть бриллианта и холод дорогого металла.

— Идеально село. На выставке я объявляю о нашей помолвке. Через три месяца мы поженимся.

Что?

Когда странное чувство внутреннего онемения постепенно начинает спадать, в ушах возникает противный звон.

— Свободна, — прорезается сквозь него холодный голос Кудашевского.

Рассеянно киваю, пячусь, а затем всё-таки разворачиваюсь и выхожу из кабинета.

Тяжесть кольца кажется чудовищно неподъемной. Тянусь, чтобы снять с пальца, но оно не подается. И словно еще сильней сдавливает кожу.

— Чёрт, — ругаюсь себе под нос, пока иду к лестнице.

Поступок Савелия — полная неожиданность. Ничего подобного я бы никогда в жизни не смогла предугадать. Да и как бы я это сделала? Мы никогда не обсуждали подобные темы. Он просто меня жестко трахает, а я подчиняюсь. Вот и всё.

Когда я старательно и послушно выполняла каждую новую прихоть Кудашевского, то понятия не имела, что меня это может привести… к помолвке.

Я непроизвольно вздрагиваю от этого слова и едко улыбаюсь. У высших сил просто ублюдочное чувство юмора. Стоило мне немного потешить себя фантазией насчет нашей с Зимой будущей свадьбы, как тут же прилетело предложение (вернее, очередной приказ) от Кудашевского. Он щелкнул меня прямо по носу, чтобы даже на секунду не смела прятаться в своих мечтах.

Когда я спускаюсь на первый этаж, первым делом хочется забиться в самый дальний угол, чтобы позвонить Зиме… Чтобы что? Поделиться с ним «радостной» новостью? Он вряд ли поймет, а вот взбесится стопроцентно.

Нет.

Я должна сказать об этой чертовой помолвке, чтобы Витя знал — у нас есть три месяца. Боюсь, что потом будет еще сложней ускользнуть из лап Кудашевского.

Тоже не вариант. Если есть сроки, значит Зима может вернуться к своему жуткому плану просто убить Савелия. А я этого не хочу и не могу допустить.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — снова тихо ругаюсь и ощущаю, как меня начинает накрывать паника.

С чего это вдруг Кудашевский вообще решил взять меня в жены? Не такая я уж и особенная. Или, может, просто перестраховывается, чтобы я в будущем никуда от него не делась?

Или что?

Я пытаюсь найти логику в его действиях и притормаживаю, когда замечаю Снежку с Симоной. Они сидят в патио за массивным деревянным столом под навесом и собирают кубики.

Слышу, как дочка о чем-то с интересом и восхищением рассказывает Симоне. Та ее внимательно слушает, подперев щеку рукой, а другой перебирая кубики.

Я не хочу, чтобы мой ребенок навечно застрял в этом доме. Особенно, сейчас, когда Зима узнал о ней и не собирается отказываться от роли отца.

Симона замечает, что я наблюдаю за ними и хмурится. В этот миг она как никогда прежде становится похожа на своего отца. Я вижу ее такой впервые. Веселой, грустной, задумчивой, заплаканной — пожалуйста. Но не… враждебной?

Симона что-то говорит Снежке и встает из-за стола. Идет в мою сторону.

Я инстинктивно завожу руку с кольцом за спину. Не хочу ничего афишировать. К тому же еще неизвестно, как Симона может воспринять такую информацию. И, если честно, я надеюсь, что прежде, чем нужно будет поставить свою подпись в соответствующих бланках, мы с дочерью и Зимой уже будем далеко-далеко отсюда.

— Привет, — с деланым весельем здоровается Симона и прячет руки в задние карманы джинсов.

— Привет.

— Ничего не хочешь мне рассказать?

Я слегка теряюсь и сжимаю правую руку в кулак. Неужели Кудашевский предупредил дочь о своих планах насчет меня? Я могу не оправдываться и даже просто проигнорировать вопрос, но мы с Симоной не в тех отношениях, чтобы вести себя с ней как последняя сука.

— Для меня самой это стало полной неожиданностью, и…

— Что именно? Что ты спишь Виктором Зимой?

Если бы не Кудашевский со своим кольцом, то именно сейчас я точно впала в состояние онемения и тотального шока. Но второй раз за последние десять минут моя нервная система не выдает такой «фокус».

И на том спасибо.

— Это он из-за тебя порвал с Ланой, да? И ночью ты была у него, а не у какой-то там выдуманной подруги? — продолжает давить меня вопросами Симона.

— Послушай, это всё очень долгая и запутанная история.

— Мне Снежка проболталась, что он вас возил куда-то в дом с рыбками. Папочка у меня, конечно, не святой. Это всем известно.

Вряд ли ты догадываешься, насколько он не святой.

— Я ему так ничего и не рассказала. О том, как увидела вас на яхте. Но с Ланой вы поступили мерзко. Я думала, ты лучше. Но, вижу, что ошиблась.

Меня не должны ранить ее слова. Совсем. И они почти этого не делают. Только подцепляют невидимым крючком за что-то живое и дёргают.

— Если бы ты пережила хотя бы десятую часть того, что пережила я, то мыслила совершенно в другом ключе, — мой голос понижается до противного шепота.

Если бы я сейчас захотела сказать громче, вряд ли смогла. Голосовые связки будто зажали в стальных тисках.

— Но, к счастью, тебя эта участь обошла стороной. Потому что каким бы не-святым ни был твой папочка, он дал и дает тебе абсолютно всё для комфортной роскошной жизни. Тебе не о чем беспокоиться, и ты хоть до тридцати, а то и больше лет можешь оставаться беззаботным ребенком. А мне нужно любую поблажку со стороны судьбы выгрызать зубами. Поэтому не суди меня, Симона. И не думай, что я обычная шлюха, у которой хобби прыгать с одного члена на другой. Здесь всё гораздо-гораздо сложней.

Я замолкаю и смотрю на Симону, не моргая. Она лишь поджимает губы, но ничего в ответ не говорит. Еще сильней хмурится и уходит в дом.

Меня пробирает страх, что Симона может прямо сейчас пойти и обо всем рассказать своему отцу. Но она этого не делает. Ни сейчас. Ни вечером и ни на следующий день. Но меня теперь упрямо игнорирует.

Я чувствую себя будто на минном поле, где в любую секунду может рвануть, стоит сделать хотя бы один неверный шаг.

Зиме я не рискую звонить или писать. А дата проведения выставки тем временем становится всё ближе. И моя интуиция буквально вопит во всё горло, что ничего хорошего ждать не придется.

Впрочем, ничего удивительного. Это с нами происходит далеко не в первый раз.