Глава 17

ГЛАВА 17.

Полина

Пока я еду в машине, несколько раз тянусь в сумочку за помадой, чтобы обновить цвет на губах.

За причёску и макияж пришлось отдать немаленькую сумму, но я ничего не могу поделать со своим внутренним напряжением. Я искусала себе уже все губы, отчего теперь чувствую болезненное жжение.

Но не сдаюсь и скрываю маленькие ранки тёмно-красным оттенком. Ничуть не хуже, чем визажист сегодня скрыл все мои синяки. Потому что Кудашевскому внезапно взбрело в голову, чтобы я надела платье с открытыми плечами и спиной.

Визажист, конечно, тактично промолчал, когда увидел мою кожу, а я вот до сих пор вся как на иголках.

Кольцо по-прежнему давит. Симона игнорит. Снежка сегодня снова остаётся с няней, из-за чего я чувствую себя худшей матерью на всём белом свете. А Кудашевский… Он спокоен. Причём настолько, что это слишком даже для него.

Я уже не знаю: у меня просто развивается паранойя или действительно есть чего опасаться.

Голова идёт кругом, и мне приходится прилагать нечеловеческие усилия, чтобы попытаться сосредоточиться на текущих делах. А их на самом деле достаточно. Нужно лично убедиться, что все последние приготовления завершены и мы готовы встречать гостей.

Свет, напитки, закуски, полотна, охрана.

Я пробегаюсь по всем точкам. Лёгкий хаос, который творится вокруг, ещё сильнее подпитывает мою внутреннюю нестабильность.

Перед глазами мельтешат ассистенты. Где-то в углу слышится шорох перетаскиваемой мебели.

Снова вижу картины, которых нет в каталоге. Мне отчитываются обо всей проделанной работе, но касаться темы именно этих полотен, мягко говоря, не рекомендуют.

Я не лезу на рожон. Но это всё равно мало помогает справиться с волнением. Мне постоянно хочется стереть неприятную влагу с дрожащих ладоней, но я держусь только потому, что не хочу испортить чёртово платье. Потому что сегодня всё должно выглядеть до тошноты идеально.

Когда возникает свободная минута, я ухожу в уборную. На всякий случай закрываюсь изнутри и лезу в сумочку за телефоном.

Картины не дают мне покоя. Я не могу увидеть документы на них. Не могу ни о чём толком спросить. Зачем они Савелию? Хочет кому-то продать их под видом бесценного антиквариата? Не слишком ли рискованно для его безупречной репутации?

Смотрю на себя в зеркало и тут же отворачиваюсь, чтобы не видеть панику в собственных глазах. Набираю Зиму.

Лучше поздно, чем никогда. Его нужно предупредить… обо всём. Надеюсь, Витя меня послушает, а не как в прошлый раз, когда укатил на два дня в Барселону, а мы встретились лишь спустя три года.

— Да, малыш, — слышу в трубке родной голос и вдруг чувствую себя чуть лучше.

И это короткое «малыш» тёплым откликом разносится у меня по грудной клетке, будто мы с Зимой уже живём в том отрезке времени, где всё дерьмо осталось позади.

Так, Бессонова, соберись. Нежности и вот это вот всё — потом.

— Ты будешь сегодня на выставке?

— Конечно. Мой же отель.

— Тут что-то странное творится.

— В каком смысле?

В очередной раз зажимаю зубами нижнюю губу. От привкуса помады меня скоро начнёт мутить. Отпускаю.

— Здесь картины, Вить.

— Я знаю, что такое выставка, Поль, — он тихо смеётся. Не надо мной, но я всё равно немного злюсь. Из-за напряжения.

— Подделки, Зима. Среди картин есть подделки. И не удивлюсь, если где-то ещё присутствует контрабанда. Мне всё это не нравится. Может, тебе лучше не приезжать?

— Это будет странно выглядеть, если владелец отеля не заглянет на огонёк хотя бы на пару минут. К тому же мне прислали пригласительный.

— В смысле? Я не помню в списках гостей твоё имя.

— Значит, Кудашевский напряг кого-то из своих. Оказал мне неебическую честь, — снова смешок.

Моё внутреннее напряжение от этих слов лишь усиливается.

— Послушай. У Савелия есть куча причин тебя не любить и захотеть, как следует проучить. Не провоцируй его. Пожалуйста.

— Поль, я тебя уже услышал. И устранять его буду легально. Без криминала. Но жаться в углу, как перепуганный пацан, который вот-вот наложит в штаны, — прости, тоже не планирую.

Закатываю глаза и раздраженно прищёлкиваю языком.

— Ну кто бы сомневался, Зима.

— Я уже вышел на одного человека, которого прокидал Кудашевский. И поверь, он так просто оставлять эту ситуацию не собирается. Мне нужно лишь подтолкнуть его в правильном направлении и пиздец придёт Савве. Так что даже если он готовит мне какую-то подставу, это ему не поможет.

Не хочу раньше времени радоваться. Вообще. Иначе снова что-то пойдёт не так, и я в сотый раз свалюсь с высоты собственных ожиданий.

Зажмуриваюсь, гоню прочь тот счастливый день, когда смогу избавиться от давления Кудашевского.

— Это всё очень серьёзно, Вить, — на выдохе произношу и открываю глаза.

— Знаю.

— Я боюсь, чтобы не получилось, как в прошлый раз.

Мы оба понимаем, что это за «прошлый раз».

— Не получится. Я пришлю тебе номер Дыма. На всякий случай. Пусть будет.

— Ты же обещаешь, что не будет как в прошлый раз.

— Я так не говорил.

— Вить…

— Я перестраховываюсь. Я верю Дыму. Он поможет, если тебе со Снежкой нужно будет где-то перекантоваться.

— Ладно. Хорошо.

— Не могу больше говорить, Поль. Дела.

— Да. Поняла.

— И спасибо, что предупредила. Люблю тебя.

Зима первым сбрасывает вызов.

Люблю тебя… Люблю тебя.

И я тебя, Вить. Очень.

Прижимаю телефон к груди и только сейчас понимаю, что про помолвку я так ничего и не успела ему рассказать.

Чёрт.

Хочу перезвонить, но кто-то стучится в дверь. Дёргаюсь и тут же прячу телефон. Выхожу, пропускаю внутрь работницу отеля и возвращаюсь в зал.

Теперь остаётся только надеяться, что Витя не потеряет контроль над собой и не нарушит планы, когда Кудашевский попробует ещё туже затянуть петлю на моей шее.

Когда потихоньку начинают съезжаться гости, я надеваю одну из лучших своих масок. Прячу под ней все тревоги и играю роль радушной хозяйки вечера. Кудашевский может мною гордиться.

Я не ловлю ни единого недовольного или презрительного взгляда. Только комплименты. Много-много комплиментов. Насколько они искренние, стараюсь не задумываться, потому что, по большому счёту, мне плевать. Вряд ли я здесь одна такая, которая не стремится быть настоящей.

В очередной раз благодаря за приятные слова, я беру с подноса у официанта бокал с прохладным шампанским. Смачиваю пересохшее горло, но становится только хуже. Будто пью не напиток, а пытаюсь проглотить пригоршню битого стекла.

Скольжу взглядом по гостям. Скоро должен прибыть Кудашевский. Но я надеюсь, что вдруг Зима успеет приехать раньше, и я смогу его предупредить.

Но когда это мирозданию было не плевать на мои глупые надежды?

Не заметить появление Саввы физически невозможно. До сих пор порой удивляюсь его этой странной способности. Он немногословный и негромкий, но обращает на себя внимание всегда стопроцентно. Может, это просто отличительная черта любого хищника — притягивать? Кудашевский не из тех, кто будет гнать добычу днём и ночью. Он привык, когда она сама к нему приползает.

Смываю едкую ухмылочку, вызванную собственными невесёлыми мыслями, и иду навстречу.

Савелий сегодня весь в белом. Эдакий господин грёбаного мира. Любимец Фортуны. Самоуверенный жестокий козёл.

Он быстро находит меня глазами. Как обычно, сканирует взглядом внешний вид и остаётся им доволен. Всё также спокоен.

Я останавливаюсь в шаге от Кудашевского, но он притягивает меня к себе. Не целует. Наверняка не хочет испортить ни копейки, вложенной в свой «шедевр». А вот хватка чуть выше локтя оказывается сильной и болезненной. Я делаю вид, что всё в норме.

Как всегда.

— Помни, ты теперь моя невеста, — шепчет мне на ухо.

— Помню.

Хватка на моей руке чуть слабеет, но до конца Кудашевский меня не отпускает. Мы находимся в центре внимания. И я, как послушная, приклеенная к хозяину кукла, везде следую за Савелием.

Отвечаю на все вопросы, которые задают мне касательно выставки. Иногда приходится переключаться с одного языка на другой. Периферийным зрением вижу, что Кудашевский внимательно наблюдает за мной. Логично. Не хочет, чтобы я вдруг опозорила его, ляпнув какой-то бред.

Справляюсь на пять с плюсом. Даже каким-то образом нахожу в себе силы быть спокойной не только внешне, но и внутренне.

Ровно до той минуты, пока кто-то из работников отеля шёпотом не роняет:

— Виктор Александрович уже здесь.

Я непроизвольно вздрагиваю, и этот «сигнал» Савелий моментально считывает, но ничего не говорит.

В зале через несколько секунд появляется Зима. Как всегда, улыбчивый и какой-то по-своему лёгкий, беззаботный, что ли. В такого мужчину легко влюбиться. Я бы даже сказала — хочется влюбиться. До зуда в кончиках пальцев и выпрыгивания сердца из грудной клетки.

И я люблю. Чёрт побери, люблю до невозможности вдохнуть кислород на максимум. Не знаю, что со мной. Наверное, это всё из-за волнения и болезненной тяжести в руке, на которой надето кольцо Кудашевского.

Витя здоровается с гостями, растапливает особенно серьёзных людей своей обаятельной улыбкой и неумолимо движется в нашу с Саввой сторону.

Я аккуратно завожу правую руку себе за спину. Знаю, это выглядит по-детски. Всё равно всем скоро станет известно о нашей помолвке. Но я хочу максимально оттянуть этот момент. Острые грани неадекватно огромного бриллианта впиваются в кожу сквозь тонкий шёлк платья, как бы злорадно намекая, что ничего утаить не получится.

— Савелий, — улыбка с лица Вити не сходит ни на секунду.

— Виктор.

Они пожимают друг другу руки. А я стараюсь слишком глубоко не вдыхать воздух, который моментально пропитывается до боли знакомым ароматом мужского одеколона.

— Полина, — Зима кивает мне и улыбается чуть мягче.

— Рада снова вас встретить. И ещё раз спасибо за возможность провести выставку в вашем отеле.

— Всегда к вашим услугам.

Я намеренно первой увожу взгляд в сторону, чтобы слишком долго не смотреть в родные глаза.

Мы на минном поле, Зима. И это опасно. Очень.

С официальным открытием выставки у меня начинает болеть голова. Слишком много людей вокруг. Много разных звуков — особенно смеха. Сами картины, как оказывается, не так уж сильно кого-то и интересуют.

Меняются лица, а разговоры, по сути, одни и те же: бизнес, шутки, сплетни, лёгкие пикировки.

Было бы чу-уточку легче, если бы я не знала, что Зима где-то здесь. Помещение большое, а для нас двоих кажется слишком тесным. Одно неловкое движение и мы вот-вот соприкоснёмся руками или плечами.

Кажется, что все вокруг знают о нас. Буквально каждый. И это ещё сильнее меня расшатывает, усиливает головную боль. Но возможности хотя бы на секунду выйти и подышать свежим воздухом у меня нет. Савва не отпускает.

Его пальцы на моей руке непременно оставят на коже ещё один внушительный синяк.

Но всё это резко уходит на задний план, когда Кудашевский усиливает хватку и ведёт меня в сторону небольшой сцены.

— Пришло время всем узнать о нашей помолвке, Полина.

Воздух острым стеклянным колом пронзает мои лёгкие.

Музыка становится чуть тише и спокойнее. Но я уже не обращаю на это никакого внимания.

Едва получается переставлять ноги. Все суставы вдруг задеревенели, и я будто и в самом деле превратилась в сломанную куклу, которую за верёвочку тянет опытный кукловод.

Свет в зале становится приглушённым, чтобы все присутствующие обратили внимание на сцену. На нас.

В какой-то момент мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание. Внутри всё скручивается в тугой болезненный узел. У меня начинают дрожать губы. Пространство расплывается перед глазами, будто я попала в аквариум.

Савелий двигается уверенно, с лёгкой ленцой. Когда мы оказываемся на сцене, я вижу, как он рассматривает публику. Сверху вниз. С лёгким снисхождением во взгляде.

Сглатываю колючий комок.

В сознании истерично бьётся мысль, что сейчас на нас смотрит Зима. Он, как и все присутствующие, ни о чём ещё не догадывается. И я не знаю, какова будет его реакция. Не знаю и боюсь. Не за себя, а за Витю. Он может потерять контроль, потому что любит меня, и тем самым сделает только хуже.

Нет-нет-нет. Только не это. Всё что угодно, но пусть с ним всё будет хорошо.

Голова от боли буквально взрывается. Мне нечем дышать, и стены просторного зала будто начинают сдавливать меня, как в жуткой ловушке.

Кудашевский притягивает меня ближе и кладёт руку с кольцом к себе на грудь.

Это так… тошнотворно-пафосно. Не совсем в духе Кудашевского — именно такая показушность. Он любит её проявлять чуть иначе. И от этой новизны меня начинает ещё сильнее потряхивать, потому что я не знаю, что она может сулить.

Ведущий быстро и бесшумно подаёт хозяину вечера микрофон.

— Я не люблю много говорить.

Ни благодарности, ни элементарной вежливости. Кудашевский сразу же переходит к сути.

Я чувствую под своей ладонью сердцебиение Савелия. Оно идеально ровное. В то время как моё зашкаливает и будто оставляет вмятины в рёбрах.

— Но сегодня хочу сделать небольшое исключение, — между тем продолжает Кудашевский.

Десятки пар глаз прикованы к нам. И Зимы — тоже.

Просто не верь ни единому слову. И не иди на поводу у своих эмоций. Пожалуйста.

— Я всегда беру то, что хочу. Всегда. Без исключений. Таково моё жизненное кредо.

В зале повисает странная молчаливая энергетика, которую даже спокойная приятная музыка не в состоянии сгладить.

— И теперь я беру в жёны Полину, — Савелий берёт меня за руку и демонстрирует всем кольцо так, будто это шкура убитого медведя. Ещё один трофей в личной коллекции.

Молчание в зале прерывается удивлёнными вздохами и аплодисментами.

— А также ещё раз хочу поблагодарить Виктора Александровича, владельца отеля.

Я не вижу Зиму, пока свет в зале снова не становится ярче. Он стоит среди других гостей, спрятав руки в карманы тёмных брюк. Воротник белой рубашки фривольно расстёгнут на две пуговицы, прядь длинной чёлки спадает на лоб. Лицо каменное. Взгляд утоплен в ярости.

Аплодисменты не утихают, напоминая гром, сотрясающий землю.

Хочу убрать руку, но Савелий снова возвращает её к себе на грудь.

В зал внезапно заходят какие-то люди. Они «змейкой» пробираются в самую гущу событий. К Вите. Никого из них я не узнаю и понятия не имею, зачем они явились.

Гости, как стайка мелких рыбёшек в океане, тут же расходятся в разные стороны, образуя круг.

Один из пришедших обращается к Вите. Я не слышу, что он говорит, но вижу, как показывает какие-то документы. Зима выглядит удивлённым и хмурым.

Его хотят взять под руки, но он небрежно ведёт плечами. По губам читаю короткое: я сам.

Предпринимаю ещё одну попытку высвободиться. На этот раз получается, но далеко уйти не успеваю. Кудашевский больно хватает меня за предплечье, отчего из глаз непроизвольно брызжут слёзы.

Он не выглядит ни удивлённым, ни заинтересованным.

Савелий в курсе того, что здесь происходит.

Кто-то из присутствующих делает фото, судя по ярким вспышкам камеры. Сволочи! Здесь нечего фотографировать.

Витю уводят из зала, как… как какого-то преступника. Перед тем как скрыться, он бросает в нашу сторону один короткий взгляд, который раскалённым железным кулаком бьёт меня в солнечное сплетение.

— Думала, я ничего не знаю? — прижавшись губами к моей ушной раковине, шёпотом спрашивает Кудашевский.

Я вся цепенею и перестаю сопротивляться.

— Думала, что я так просто позволю забрать своё? — короткий злорадный смешок. — Запомни, Полина. Я. Всегда. Побеждаю.

Он ещё сильнее сжимает моё предплечье. Ещё чуть-чуть — и я услышу треск ломающейся кости.

— Улыбайся. И радуйся своему новому статусу.