Глава 7

ГЛАВА 7.

Полина

Решаю слишком резко не дергаться, чтобы не выдать себя с потрохами. На вечере, посвящённому дню рождения Савелия, я держалась в сто крат лучше. Но тогда Вите не угрожала смертельная опасность. Конечно, это всё равно не оправдание. Я давно уже должна была стать абсолютно неуязвимой и непробиваемой.

Но почему-то именно рядом с ним все мои установки всегда немилосердно сбоят.

Зима одет всё в те же светлые брюки и светлую рубашку, которая просто наброшена на голое тело и даже не застегнута хотя бы на одну пуговицу. Ради приличия.

На яхте минимум света, но я никак не могу избавиться от навязчивого чувства, что свои эмоции сейчас не смогла бы спрятать даже в черной дыре. Но я всё равно упрямо стараюсь не казаться, а быть по-настоящему равнодушной.

— Не спится? — спрашиваю сугубо из вежливости.

— Нет. Чувствую, как качает.

Зима останавливается рядом и облокачивается на леер почти так же, как и я несколько минут назад.

— На борту есть аптечка. Тебе могут принести специальные таблетки.

— Не надо. Жить буду.

Коротко киваю и чувствую, как в нос заползают знакомые нотки мужского одеколона. Ладан. Три года прошло, а я всё равно помню. Тут же блокирую любые воспоминания, которые яркими вспышками бесшумно взрываются у меня в памяти.

Это. Просто. Аромат.

В конце концов, не только Виктор Зима использует эту марку. Так что… Просто нужно выдохнуть и уйти к себе в каюту.

— Хорошо. Тогда спокойной ночи.

Мажу быстрым взглядом по затылку Зимы и хочу развернуться, чтобы уйти.

— Не нужно делать вид, что ты меня не знаешь.

Замираю. Его слова звучат не как претензия, но в тоне отчетливо ощущается усталость и капля раздражения.

— А что изменится, если перестану?

Отлично, Поль. Супер. Давай, добавь еще больше равнодушия в свой голос. Ну.

— Это ты мне ответь.

Витя выпрямляется и поворачивается ко мне. Мой взгляд только на секунду падает на его обнаженный торс. Это странная реакция и явно неуместная, но… Вид конкретно этого мужского тела заставляет что-то внизу живота жарко сжаться.

Да, я ложусь с Савелием в одну постель. Делаю это добровольно и также добровольно позволяю ему совершать со мной все те жестокие вещи, которые его безумно заводят. Но во мне эта близость ровным счетом ничего не вызывает. Я не хочу Савелия Кудашевского. Не получаю с ним никакого удовольствия, потому что это не главная цель. Хорошо должно быть ему и только ему. В моменты нашей близости я просто отключаю голову и уношусь мыслями куда-то далеко-далеко.

Когда я была с Зимой мои мысли, чувства всегда были с ним. Я не представляла на его месте другого мужчину. Поэтому, наверное, всё-таки совсем неудивительно, что я так на него реагирую. Это остаточное. Просто небольшая побочка, ну или обычная физиология.

— Я не в настроении вести философские разговоры. Прости.

На этот раз я решительно настроена уйти, и Зима будто улавливает мои намерения. Он ловко перехватывает меня за запястье. Не так жестко и больно, как это обычно привык делать Савелий, но уверенно.

— Пусти, — шиплю и стискиваю руку в кулак.

На мне шелковый длинный халат с рукавами, а под ним еще и ночная сорочка. Вокруг полутьма, но я всё равно боюсь, что он может заметить мои синяки.

— А ему ты себя хватать позволяешь, — вот теперь в голосе Зимы прорезается злость.

На кого ты злишься? На меня? За что? За то, что ты мудак?

— Это мое лично дело: кому и что позволять.

Я почти спокойна. Почти. Но если что-то и пускать наружу, то пусть это будут злость и раздражение. Не более того. Да, уже прошло столько времени и, если быть честной, то я не держу на Витю зла. Я не просыпаюсь и не засыпаю с мыслью, что в тот роковой день он не сдержал общения и не вернулся ко мне. Фокус моего внимания сосредоточен исключительно на Снежке. Поэтому сейчас я пытаюсь растормошить в себе негативе к Виктору только за счет его наглости.

— Полька, — рвано выдыхает он и притягивает к себе. Порывисто, но в то же время мягко.

Я утыкаюсь носом в основание его шеи. Кожа здесь такая горячая-горячая и венка под ней так отчаянно быстро пульсирует.

Он волнуется?

Ни за что в жизни не поверю.

Невозможно так волноваться, когда еще днем с беспечной улыбочкой сиганул в воду к акулам.

— Полька, — повторяет и обнимает меня. Крепко-крепко. — Блядь.

Я не дышу. Стараюсь не дышать, чтобы окончательно не отравиться ладаном его одеколона. Не двигаюсь, чтобы не дать себе ни единого, даже крошечного повода снова ему поверить. Однажды уже сделала это и… ошиблась.

Сердце стучит как у испуганного кролика, которого подобрал с шумной и опасно трассы заботливый прохожий. Я уже и забыла, что объятия могут быть вот такими… без боли.

— Я тебя искал всё это время, — быстро и горячо шепчет Витя, прижавшись губами к моему уху. — Ни дня еще не прошло, чтобы я не думал о тебе. Я боялся, что с тобой могло что-то случиться. Боялся, что нет тебя уже. Поль. Малыш. Я не бросал тебя. Мы с Дымом чуть не подохли в Барсе.

Я малодушно даю себе еще секундочку побыть вот так, в его руках, а затем начинаю упираться.

— Пусти. Пусти меня.

— Не-а. К кому пустить? К нему? Поля, ты знаешь, что он вообще за человек?

— Знаю. Отпусти ты меня уже наконец!

Я вырываюсь и делаю пару шагов назад. У меня страшно горят щеки и очень больно тянет внизу живота от желания, которого быть в принципе не должно. И я себя за него ненавижу не меньше, чем ненавижу Зиму за его умение катать мои эмоции на качелях.

Мы оба ошалело смотрим друг на друга. Оба тяжело дышим.

Нас не может до сих пор притягивать друг к другу с такой же силой, как раньше. Не может! И для этого я сходу могу назвать сотню причин: я несвобода; он несвободен; мне плевать на свою личную жизнь, всё что я делаю, делаю для благополучия и счастья своей дочери; мы никогда толком и не были нормальной адекватной парой, чтобы нас теперь вот так ломало.

— Не знаешь, — цедит Зима. — Если бы ты знала, кто такой на самом деле Савелий Кудашевский, то вряд ли осталась с ним.

— А не много ли ты на себя берешь? Я сама уж как-нибудь разберусь с кем, когда и где мне быть.

— Поля, — Витя снова ко мне хочет прикоснуться, но я шарахаюсь его как огня.

Нам и так крупно везет: мы всё еще чудом остаемся незамеченными.

— Не трогай меня. Не разговаривай со мной больше и, желательно, даже не смотри в мою сторону. Так буде лучше. Для всех.

— Ты это мне говоришь или себе? Думаешь, я не заметил, как ты на меня сегодня палила, когда я раздевался? — Зима позволяет себе один тихий смешок, за который мне хочется влепить ему пощечину.

— Я всё сказала. Мне неинтересно, по какой причине ты тогда не приехал за мной. Я не живу прошлым. У меня есть настоящее и будущее. Тебе советую заняться тем же.

— Ну не пизди хотя бы себе, Поль.

Я его не слушаю.

Ухожу в сторону своей каюты, но Зима, как и когда-то в прошлом догоняет меня. Дурацкая у него привычка.

— Я же вижу, что ты его боишься. Он ненормальный. Дай мне тебя от него избавить.

Он прижимает меня к темной стене коридора, в котором почти совсем темно.

— Да с чего ты взял, что я хочу от него избавляться? У тебя, кажется, развивается паранойя. Меня всё устраивает. Я счастлива. Пусти. Я не хочу, чтобы нас застукали.

— А вас уже застукали, любовнички.

Я испугано выдыхаю. Пару секунд не двигаюсь, малодушно надеясь, что мне это послышалось. Но вряд ли. Перед глазами на бешеной скорости проносятся различные яркие сцены того, что со мной… с нами будет дальше.

Это конец.

Из-за Зимы я не себя подставила, а своего ребенка!

Отталкиваю его. У меня это получается на удивление так легко, что Виктор едва не врезается спиной в противоположную стену узкого коридора. Видимо, тоже успел растеряться и вовремя не среагировал.

— Да ну ладно вам, — слышу тихий веселый смех.

К нам подходит Симона, одетая в пижамные шорты и майку. Я не спешу с облегчением выдыхать, потому что понятия не имею, какую именно часть нашего с Зимой разговора она услышала.

Пусть мы с ней и не враждуем, но всё же Симона — дочь своего отца. И очевидно, что она в любом случае будет на его стороне. Кроме этого, она очень любит Лану и… Как ни посмотри на ситуацию, она получается крайне дерьмовой.

— Я просто пошутила. Мне всё равно, что вы тут делаете. Я уже стольких папочкиных любовниц повидала за свою не такую уж и длинную жизнь, что меня уже просто невозможно чем-то удивить. Психолог говорит, что отсутствие нормальной полноценной модели семьи не очень хорошо на мне сказывается. А я думаю, что она преувеличивает.

Симона неторопливой походкой проходит между нами, зажав в руке смартфон. В последнее время она с ним почти не расстается. Останавливается перед самым выходом на палубу и оборачивается.

— Поля лучшая из всех предыдущих папочкиных подружек. Неудивительно, что и ты на нее слюни постоянно пускаешь. Но ты такой же мудак, как и все предыдущие ухажеры Ланы. Поэтому поберегись. Папа всё это не очень любит.

— Симона, я, — осекаюсь, потому что не могу сейчас вот так с ходу придумать какое-нибудь вразумительное объяснение происходящему. Чуть-чуть радует только то, что она, кажется, не слышала, о чем мы говорили на палубе.

— Держу рот на замке, — она делает смешной вид, будто застегивает свои губы. — Тут бы со своей личной жизнью разобраться.

Когда мы с Зимой снова остаемся одни в узком коридоре я позволяю себе тихо выдохнуть.

Я не сделала ничего плохого, а чувствую себя так, словно перед носом у Савелия занималась любовью с другим. Впрочем, зная его, достаточно уже того, что я просто позволила Зиме ко мне прикоснуться.

— Не подходи ко мне больше, — шиплю как разозленная ядовитая змея. — Никогда.

На этот раз я беспрепятственно попадаю в свою каюту. Ее тишина неприятно давит на уши. Пытаюсь осмыслить произошедшее, но эмоции мешают. Я обнимаю саму себя и воображаю, что меня снова обнимает Зима. Прикрываю на пару секунд глаза, воображаю себе… всякое.

Нет. Хватит.

Это просто не имеет смысла. Прошло уже то время, когда я могла идти вслед за своими «хотелками» и ни о чем не думать. Раньше я танцевала на граблях под названием «доверие» и могла бы это делать и сейчас до тех пор, пока окончательно не загнала себя в могилу. Но у меня есть ребенок. Я несу за него ответственность, а это значит, что каждый свой шаг нужно уметь планировать и просчитывать.

— Иди к чёрту, Зима, — бурчу себе под нос, пока ухожу в душевую, чтобы ополоснуть ноги.

На этот раз я проваливаюсь уже в полноценный глубокий сон и явно проснулась бы не раньше десяти. Но меня будит Савелий своими собственническими прикосновениями. Я даже не слышала, в котором часу он лег и ложился ли вообще.

— Встань раком, — тихо командует, раздевая меня.

Я подчиняюсь скорей рефлекторно, чем осознанно. Отключаю любые подлинные эмоции и отыгрываю роль послушной куклы на твердую пятерку. Даже не шиплю, когда Савелий наматывает мои волосы на кулак с такой силой, что кажется еще чуть-чуть и снимет скальп.

Вторая часть наших выходных на яхте проходит спокойней, чем первая. Никаких опасных приключений, ненужных взглядов и тревожных мыслей. Симона, как всегда, полностью погружена в свой телефон. Лана безуспешно пытается убедить Савелия, что ее избранник достойный быть вхожим в их семью.

Я лишь один раз внутренне вся напрягаюсь, когда Савелий и Зима уходят поговорить с глазу на глаз.

— Может, хоть ты его смягчишь, а? — подсаживается ко мне Лана.

Мне хочется улыбнуться, но вместо этого я делаю глоток апельсинового сока. У меня до сих пор чуть-чуть болит затылок от крепкой хватки Кудашевского и между ног саднит от грубых размашистых толчков, которые словно стремились разорвать меня изнутри.

Я научилась играть по правилам Кудашевского, а не вить из него веревки. Боюсь, что эта стратегия мне не по зубам.

— Твоего брата невозможно смягчить. Ты же знаешь.

— Знаю, но ты спишь с ним. Причем не первый день, а раз так, значит чем-то же ты его зацепила, правда? Значит и влияние какое-то имеешь.

— Не имею. Совсем. Извини.

Лана поджимает губы и откидывается на спинку стула.

— Я просто хочу устроить свою личную жизнь. Но с таким надзирателем это просто нереально.

В любой другой ситуации я бы рискнула помочь Лане и по-человечески ей посочувствовала. Но жизнь научила меня беспокоиться в первую очередь о своих интересах и не подставляться ради чужих.

— Мне жаль. Но, думаю, Виктор сможет разрулить ситуацию и без посторонней помощи.

— Да-а, — посмеиваясь, тянет Лана. — Вику палец в рот не клади. За это он мне еще больше нравится.

Я мило улыбаюсь, хотя ее слова неприятно царапают что-то внутри меня. Не думала, что я умею ревновать. Обычно, свою ревность ярко и не всегда приятно демонстрировал как раз таки Зима.

Когда он и Кудашевский возвращаются, мы с Ланой обе синхронно расслабляемся. Судя по обрывкам фраз, они всё это время обсуждали работу, деньги и бизнес в целом. Вроде бы ничего криминального. Отлично.

***

Когда наша яхта причаливает к берегу я уже почти собрала все свои вещи. Большую их часть водитель Кудашевского забирает, чтобы отнести в багажник. Мне же остается только моя личная сумка и кардиган, переброшенный через руку. Я его взяла на случай, если будет холодно. Но холодно в эти выходные уж точно не было. Эмоции кипели похуже, чем лава в адском котле.

Прижав телефон плечом к уху, я разговариваю с няней и выхожу из каюты.

— Мы скоро уже будем, — сообщаю.

На выходе случайно сталкиваюсь с Зимой и едва не роняю телефон.

— Извини, — коротко бросает, придержав меня за плечо.

Я смахиваю его руку, в глаза не смотрю и спешу уйти. С одной стороны, я хочу поскорей сесть в машину и больше не видеть Витю. С другой, что-то внутри тихонечко ноет и не хочет с ним прощаться.

Как только я оказываюсь на заднем сиденье, осознаю, что — всё. Очередной экзамен можно считать пройденным. Не без осечек, есть еще над чем поработать, но, кажется, мне повезло и Кудашевский не знает о нашем с Зимой маленьком «рандеву».

Стряхиваю с руки кардиган и замечаю в его складках листок бумаги, сложенный в маленький квадратик.

Что за ерунда?

Беру его, разворачиваю и вижу номер телефона, написанный далеко не каллиграфическим, но вполне разборчивым почерком, а под номером небольшая приписка:

«Позвони. Мне действительно есть, что рассказать о Кудашевском. О нашем прошлом забыли. Я просто хочу помочь».

Сглатываю и быстро прячу на самое дно сумки записку, когда в машину садится сначала Савелий, а затем и водитель.

Стараюсь казаться такой, какой бываю обычно, а в голове красными буквами так и пульсирует послание Зимы. Когда он успел мне его подсунуть? В тот момент, когда мы «случайно» сегодня столкнулись? Скорей всего.

Мне одновременно хочется и улыбнуться тому, как Витя с бесстрашием камикадзе прет вперед и в то же время отругать его за непонятливость и упрямство.

— Посмотри на меня.

Голос Савелия буквально выдергивает меня стальной хваткой из размышлений. Поднимаю на него взгляд. Он фиксирует мое лицо, взяв его двумя пальцами за подбородок.

— Тебе есть, что мне сказать?

Его вопрос меня удивляет своей абстрактностью. Обычно, Савелий коммуницирует со мной по факту, без намеков и долгих вступлений.

— Нет.

— Ты уверена?

Страх уже во всю дребезжит за грудной клеткой. Неужели заметил что-то? Или Симона проболталась? Если бы это было правдой, вряд ли сейчас Савелий вёл себя так сдержанно.

— Абсолютно.

Он коротко кивает в подтверждение каких-то своих мыслей и отпускает меня.

— Поехали, — отдает сухое распоряжение водителю и открывает свой планшет, на котором привык работать вне дома.

Я же внешне по-прежнему остаюсь совершенно спокойной, будто это не у меня в сумке лежит записка от другого мужчины, который вроде бы согласен с тем, чтобы забыть о нашем общем прошлом.