Глава 10

ГЛАВА 10.

Полина

— Отлично! — киваю осветителям и возвращаюсь к списку картин, которые должны вот-вот уже прибыть на склад.

Подготовка к выставке идет полным ходом. Каждый этап проходит безупречно, но есть один существенный нюанс — хозяин отеля Виктор Зима.

И теперь, пусть и на короткий промежуток времени, а мы с ним стали что-то типа деловых партнеров. И учитывая, что этот зал как один из вариантов был отобран человеком Кудашевского, Савелий прекрасно обо всем осведомлен.

Я до сих пор не решила, как отношусь ко всему происходящему. Но ничего хорошего по привычке уже и не жду.

Моментами, конечно, стараюсь себя успокоить и сосредоточиться исключительно на своих обязанностях. А моментами меня накрывают сомнения и даже страх.

Кудашевский не из тех людей, которые что-то делают просто так или не обращают внимания на мелочи. Он плавно подтолкнул меня к тому, чтобы организовать выставку именно в отеле Зимы. Два предыдущих варианта не годились, а времени для поиска альтернативы у меня нет.

— Какой вариант цветочного оформления мы выбрали? — отрывает меня от мрачных размышлений помощница.

— Третий, — сверяюсь с заметками в своем блокноте. — Он лаконичный, но при этом не теряет своего лоска.

Помощница кивает и уходит отзваниваться флористам.

Мне еще нужно утвердить дизайн пригласительных и убедиться, что с установкой сигнализации мы тоже уже закончили.

Я отсчитываю время до дня выставки. Хочу, чтобы она поскорей прошла и мне больше не придется вздрагивать всякий раз, когда кто-то из грузчиков заходит в зал. Потому что я боюсь, что однажды это будет уже не грузчик, а Витя.

Да, мы всё друг другу сказали. Я поставила точку, но из моих мыслей он так и не исчез.

Я как дура по ночам мысленно прокручиваю каждую его реплику, возрождаю в памяти каждый взгляд и движение, даже самое незначительное. Фантазирую о том, как бы сложилась наша жизнь, если бы Зима тогда всё-таки успел вернуться вовремя. Чувствую тянущую боль в грудной клетке, когда нахожу ответ.

Она в любом случае была бы лучше той, что мне сейчас предоставил Кудашевский.

И кто знает, возможно, Снежка родилась бы здоровой, потому что я не проходила бы всю беременность в нервах, перегрузке и слезах.

К счастью, за всё то время, что я занимаюсь подготовкой, мы с Зимой еще ни разу не пересеклись. Но зная, как меня не любит удача, это лишь вопрос времени. А у меня нет такого огромного запаса выдержки, чтобы хорошо играть и перед Кудашевским, и перед Витей.

Сложно.

— Вау! Какая красота!

Оборачиваюсь и вижу Симону. Она с восхищением осматривает зал.

— Красиво будет перед самым открытием, — улыбаюсь и иду к ней навстречу.

— А мне уже нравится. Такая классная игра освещения!

— У твоего отца лучшие специалисты.

— Ничего, что я сюда без приглашения заявилась?

— Нет. Я как раз хотела взять пять минут перерыва. А потом поеду на склад. Уже должны привезти картины.

Мы с Симоной выходим из зала. Я сразу замечаю, что она сама не своя. Предлагаю ей съесть пирожное в кофейне напротив. Сама я и крошку сейчас проглотить не могу. Не успокоюсь, пока не разберусь с выставкой, но пять минут «нормальности» нам явно не навредят.

— Я вообще с Ланой хотела куда-нибудь поехать, но она сейчас не в настроении, — признается Симона, пока мы стоим в очереди.

Вокруг немного шумно и сладко пахнет свежей выпечкой. Кажется, если глубоко вдохну этот божественный аромат, то сразу же наберу парочку лишних килограммов.

— А что с ней?

— Ничего, — взмахивает рукой Симона. — Просто ее очередной ухажер оказался типичным мудаком.

— Это который?

— Ну последний. Виктор.

У меня моментально пересыхает в горле. Я крепче стискиваю обложку своего блокнота. Еще чуть-чуть и я просто расцарапаю ее.

Радоваться надо. Зима прислушался к моему совету и оставил Лану в покое. Но не получается. Почему?

Наверное, потому что отказываюсь поверить во вспышку внезапной покладистости этого невыносимого мужчины?

— Они расстались, — продолжает Симона. — Он ее бросил. В общем, грусть-печаль.

Мы движемся вперед. Еще немного и наконец-то сделаем свой заказ.

— А я… Поль, мне то же нелегко.

— Что случилось?

Симона далеко не сразу отвечает. Мы успеваем сделать заказ и занять места за высоким столиком у окна.

Я проявляю максимум терпения и такта. Совсем не проникнуться чувствами к Симоне я, увы, тоже не могу. Но стараюсь это делать порционно, чтобы сильно не привязываться.

Однажды мы со Снежкой исчезнем из жизни Кудашевского. Я сделаю это резко и холоднокровно. Поэтому в самый ответственный момент мне нельзя поддаться сантиментам. Второй попытки у меня не будет.

— Почему мужики такие слепые, а, Поль?

— Об этом у них спросить нужно.

— Мы с Русланом с пеленок дружим, — в сердцах выпаливает Симона и буквально вонзает маленькую ложечку в свое пирожное. — Я всё о нем знаю. Мы же с ним за одной партой столько просидели, пока папа не увез нас в Кёльн! Я его самый близкий друг, Поль! А он!

— Что он? В чем проблема?

— Он лижется с какой-то дурой, у которой вместо нормальной груди два силиконовых шара! — Симона продолжает уничтожать свой десерт, отчего ложка пару раз с громким стуком ударяет по поверхности блюдца.

Я не спешу ничего говорить, потому что вижу — она еще не закончила.

— Он пообещал, что будет ждать меня. Мы столько переписывались. Он же с родителями даже пару раз прилетал в Кёльн, помнишь?

— Помню.

— В последний свой прилет он меня даже поцеловал. Я думала, после этого у нас начнутся отношения, а он, — Симона отбрасывает ложку и роняет подбородок на раскрытую ладонь.

— Ты ему говорила о своих чувствах? — потихоньку спрашиваю.

— О чем тут говорить? Мы целовались! И никак друзья, а как парень и девушка. Какие еще могут быть сомнения?

— Для парней поцелуи иногда значат не совсем то, что для девушек.

— И где здесь логика? Но знаешь, что самое обидное?

Отрицательно качаю головой.

— Он говорит, что Кристиночка понимает его, как никто другой. Кристиночка была с ним рядом в самые трудные периоды его жизни. Это издевательство! Это я была с ним, когда он валялся дома с температурой! Я выслушивала жалобы по поводу его деспотичной матери! Я давала ему списывать домашку и прикрывала перед родителями, когда он нажрался в свой последний прилет в Кёльн!

Симона так быстро и эмоционально говорит, отчего ее щеки тут же вспыхивают ярким румянцем, а в глазах блестит злость напополам с обидой.

Я тянусь ее обнять. Пусть со стороны ее претензии кажутся слегка детским, но это ее первый опыт. Она искренне переживает. Ей больно, причем настолько, что она уже не может терпеть эту боль и решила поделиться ею со мной. Я далеко не самый близкий человек, но по ряду причин оказалась сейчас ближе всех остальных.

— Тш-ш-ш, — тихо шепчу и провожу ладонью по мягким волосам Симоны.

— Я не понимаю, почему он так себя со мной ведет.

— Потому что он не задумывается над тем, что делает. Вам бы поговорить.

— Он от своей Кристиночки не отлипает, — Симона шмыгает носом и тянется достать из своей сумки пачку сухих салфеток. — Видала бы ты ее, Поль. Такое и в страшном сне не приснится.

— Ты ревнуешь.

— И что с того?! А Рус — дурак и не хочет видеть очевидного!

— И чего же?

— Она с ним из-за денег. Поверхностная глупая кукла.

— Ты злишься, ревнуешь и хочешь видеть только плохое. Но так бывает, что в любви мы не выбираем лучшего или красивого. Тут действуют другие законы.

— Это ужасно несправедливо!

— Это жизнь, малышка. Она редко бывает справедливой. Но лучше вам поговорить. Это страшно, знаю. Но и мучить себя вот так — тоже нельзя.

Мне приходит сообщение от помощницы. Нужно возвращаться.

— Извини, мне пора.

— Да-да, конечно. Спасибо тебе, Поль.

— За что?

— За то, что стойко выдержала мои сопли, — Симона улыбается мне, но я вижу, что взгляд всё равно у нее грустный.

— Я сегодня приеду домой пораньше. Хочешь, устроим маленький девичник: я, ты и Снежка?

Это глупая идея, которая совсем не вписывается в мою стратегию «ни к кому не привязываться», но я не могу оставить сейчас Симону в таком состоянии.

— Хочу.

— Тогда ничего на сегодня не планируй. До встречи, — я быстро обнимаю Симону и спешу вернуться в отель.

Торопливо отстукивая каблуками, я захожу в зал и тут же торможу, когда замечаю Витю. Он, спрятав руки в карманы серых брюк, лениво расхаживает по периметру и рассматривает помещение. Когда его взгляд падает на меня, я перестаю дышать.

Знала, что мы рано или поздно здесь пересечемся, но всё равно оказываюсь не готовой.

Я теряю рядом с ним всякую бдительность. Каждый, блин, раз.

Зима не улыбается мне и даже не здоровается легким кивком. Он идет ко мне. Уверенно, но не спешно.

Судорожно пытаюсь придать своему лицу равнодушный вид, но интуиция так и вопит — не поможет!

— Как продвигается работа? Проблем нет?

— Работа идет полным ходом. Проблем нет. Спасибо за участие и заботу.

— А как там наша дочь, м?

Его вопрос выстрелом несется куда-то в область моей грудной клетки. Я даже слегка покачиваюсь, словно чувствую призрачную отдачу.

— О чем это ты?

— О чем это я? — брови Зимы собираются «домиком». — Ну дочь, Поль. Маленькая такая девочка с кудрявыми хвостиками, милым личиком. Рост где-то вот такой, — он опускает раскрытую ладонь на уровне колен. — Ну? Вспомнила?

Я пытаюсь глотнуть хотя бы каплю воздуха, но в горле со скоростью света раздувается колючий комок.

— Ты пьян? У меня слишком много дел. Прости, но нет времени слушать твой бред.

Предпринимаю попытку обойти Витю, но он не позволяет. Преграждает путь и не просто смотрит на меня, а вгрызается в мое лицо взглядом. Крайне рассерженным взглядом.

Я понятия не имею, откуда ему известно о Снежке. Но и ответ уже не имеет никакого значения. Есть только факт — Зима знает о дочери. А у меня не проработана ни одна стратегия на такой случай. Была уверена, что он не представится.

— Подождут твои дела. Я хочу услышать ответ.

— Какой ответ? На твои непонятно откуда взявшиеся вопросы о мифической дочери? — я собираюсь с силами и выдавливаю из себя легкую ироничную улыбку.

Внутри всё ходором ходит. И этот пристальный взгляд Зимы… Он похуже любой пытки. Стараюсь держать спину ровно, а на самом деле хочется сжаться в микроскопический комок.

Витя хмыкает и достает из внутреннего кармана пиджака смартфон. Проводит несколько раз по экрану пальцем и демонстрирует мне фотографии. От волнения у меня слегка плывет картинка перед глазами, но я безошибочно распознаю себя и Снежку.

Не знаю, что именно вышибает из меня остатки равновесия: то, что Зима «вскрыл» мою правду или то, что следил за нами.

— Давай уже, выдай весь свой список бездарных заготовленных отмазок, а потом продолжим, — Зима блокирует смарт.

У меня в голове образовывается пустота. Я растеряна до такой степени, что даже слова сказать не могу. Только бегаю взглядом от лица Зимы к нему за спину и обратно.

Мы окружены людьми Кудашевского. Даже моя временная помощница, которая решает вопрос с цветочным оформлением — из его штата. И я не могу быть уверенной, что она или кто-то другой из присутствующих не расскажет шефу о том, что сейчас происходит.

Витя, словно прочитав мои мысли, чуть скашивает взгляд, а затем возвращает ко мне.

— Идем. И советую меня послушаться, Поль.

С усилием, но я всё-таки проглатываю комок и на негнущихся ногах выхожу вслед за Зимой. В ушах оглушительно пульсирует кровь. Ладони неприятно увлажняются. Я смотрю в широкую спину Вити и чувствую, что даже она излучает враждебность по отношению ко мне.

Мы идем в сторону лифта. Я не рискую даже просто спросить, куда именно он меня ведет. Страшно.

Мне казалось, что я неплохо успела выучить этого мужчину. А еще была почти искренне уверена, что он совершенно не знает меня.

Но что я имею в сухом остатке?

Зима раскусил меня быстрей, чем грызун грецкий орех. А я… Я впервые сталкиваюсь с ним вот таким.

Витя зол. Очень-очень. Но не спешит выплёскивать эту злость наружу. Не спешит грязно ругаться и исчезать, как он это часто делал в прошлом, когда не мог справиться со своими эмоциями.

Это пугает меня до такой степени, что я едва остаюсь в сознании. Была уверена, что после Кудашевского меня никто не сможет так напугать. Но между мной и Зимой слишком много личного. А это… обезоруживает и делает непростительно уязвимой.

Мы молча заходим в лифт. Я стараюсь следить за тем, чтобы между нами было как можно больше свободного пространства.

Пытаюсь придумать какую-нибудь реалистичную отговорку, но понимаю — поздно. Витя не поверит ни в одну из них. Как дальше действовать — не понимаю.

Тупо пялюсь на носки своих туфель, как какая-то провинившаяся, блин, школьница. Мажу быстрым взглядом по профилю Зимы, отчего внутри всё вздрагивает.

Уже и не знаю, чьего гнева стоит больше бояться: его или Кудашевского.

Лифт плавно останавливается, и мы выходим на этаже, где вместо привычного ряда номеров есть всего несколько дверей: две из них ведут в служебные помещения, а другая — в кабинет Вити.

Мы молча заходим внутрь. Зима идет к своему столу, сбрасывает на спинку кресла пиджак и подходит к панорамному окну. Стоит так несколько секунд, затем разворачивается ко мне лицом.

Эмоции зашкаливают до такой степени, что мне становится жарко в шелковой блузке и легких брюках. Чуть оттягиваю высокий воротник. Чувствую, как атмосфера в кабинете накаливается. С каждой новой секундой она преодолевает всё новую и новую отметку.

— Можешь ебаться, любить и благодарить Кудашевского сколько угодно, Поль. Но своего ребенка я рядом с ним не оставлю.

— С чего ты взял, что она — твоя? — спрашиваю одеревеневшими губами.

— Да ты же сама спалилась. Ну и я не дурак, могу осилить легкую математику.

Витя, вроде бы, и ёрничает в своем привычном стиле, но ледяной тон его голоса заставляет меня сильней впиться ногтями в обложку многострадального блокнота. Легкая боль в пальцах пусть и немного, но отрезвляет меня.

— Осилил? Получил ответ? Чего еще ты от меня хочешь?

— Я тебе уже четко сказал.

Нас разделяет десяток шагов и большой прямоугольный стол. Но слова и взгляды стреляют словно в упор. Это больно. Слишком.

— Мой ответ — нет.

— Ты не поняла, — Витя отходит от окна и небрежно присаживается на край стола. — Я не спрашиваю твоего разрешения. Я ставлю тебя перед фактом.

— На каком основании?

— На таком, что это и мой ребенок тоже. И я не хочу, чтобы он жил под одной крышей с моральным уродом.

— А ты лучше?

Я вижу, как у Зимы начинают угрожающе двигаться желваки. Хватаюсь за его ответную реакцию, черпаю в ней силу для своей защиты.

— У нее в свидетельстве записана мать, а отец — просто прочерк. Как для прочерка, ты слишком многого требуешь.

— Этот вопрос решается одним звонком и парочкой подписанных бланков.

Я лишь равнодушно развожу руками, пусть не думает, что так просто может загнать меня в угол.

— Ок. Ты предупреждена. Можешь возвращаться к своей работе. Я тебя больше не задерживаю.

Во второй раз за последние десять минут Зима заставляет меня растеряться. Я уже приготовилась к обороне, к взаимному обмену «любезностями», а он… Всё?

— Что ты уже задумал? — мой голос предательски вздрагивает.

Мой хлипкий образ равнодушной стервы тут же превращается в пыль.

— Я прямо сейчас поеду и заберу свою дочь. Помощь мне не нужна. Адрес я знаю.

— Ты этого не сделаешь!

— Думай, что хочешь. Я заебался тебя в чем-то переубеждать.

Витя встает с края стола, вынимает из пиджака смартфон и ключи от машины.

— Нет!

Мы будто меняемся ролями и теперь я преграждаю ему путь.

— Да, Поль, да. Ты не захотела по нормальному. Я это уже понял. Наверное, тебе нравится, когда мужик жестит. Ты не оставила мне выбора. Как всегда. Я просто играю по твоим же правилам.

Я лишь пытаюсь играть в равнодушие, а он словно стал его воплощением.

Срываюсь с места и подхожу почти впритык к Зиме.

— Ты никуда не поедешь. Это моя дочь. И только мне решать, где она будет жить, с кем и как.

— Да что ты? — Витя строит удивленную гримасу. — Не много на себя берешь, м? Поль? Разве этому учат в умных книжках о воспитании детей?

Меня начинает всю потряхивать. И совсем не фигурально. Когда дело касается Снежки, я себя банально не могу контролировать. Все установки летят к чёртовой матери.

— Не будь такой сволочью! — взрываюсь.

Мой крик никак не действует на Витю. Ни один мускул не дергается на его равнодушном лице.

— Всё сказала?

— Перестань вести себя так, будто это я во всём виновата, а ты — святая невинность!

— Я веду себя так, как повел бы себя любой другой мужик, об которого тупо вытирают ноги. Другой альтернативы у меня для тебя нет.

Зима хочет пройти, но я не позволяю.

— Ты ни черта не понимаешь! Ни черта!

— Так объясни! Хоть один, блядь, раз объясни! По нормальному! Честно и внятно!

Его тоже начинает немного потряхивать. Глаза лихорадочно блестят. Он зол, уязвлен. Ему тоже больно. И мне больно. Подбородок дрожит, но я не плачу. Это всё адреналин и страх. Ситуация вышла из-под контроля, и я не могу ничего с этим сделать.

— Почему ты просто не можешь исчезнуть из моей жизни? Просто исчезнуть. Разве это так сложно? — обессиленно шепчу.

— Неужели не понятно, Поль?

— Нет, непонятно.

Замечаю, как выразительно дергается кадык Вити. Он молчит несколько мгновений. Только дышит: тяжело, громко, словно внутри ведет борьбу не на жизнь, а на смерть. Его губы сжаты в узкую бледную полоску, а затем эти самые губы выдают ответ, из-за которого проще не становится. Совсем.

— Я, блядь, люблю тебя.

Во внезапно возникшей тишине глухой хлопок моего увесистого блокнота о пол звучит слишком… громко. И больно.

Я пячусь и останавливаюсь только тогда, когда врезаюсь лопатками в холодное дерево входных дверей. Ручка бьет куда-то в поясницу, но я не замечаю боли.

Я, блядь, люблю тебя… люблю тебя… тебя.

Последние слова Вити продолжают эхом звучать в моем воспаленном мозгу.

Вдруг куда-то исчезают все мои силы. Колени подгибаются, и я бы непременно упала вслед за своим блокнотом, но Зима оказывается рядом и поддерживает. Сильней вжимает в дверь, отчего ручка глубже врезается в поясницу.

Голова немного кружится. Закрываю глаза — пытаюсь прийти в себя. Не получается. Совсем.

Зима сейчас так близко-близко, и я уже понятия не имею, отчего мое сердце беснуется. От нашей близости? От страха?

Тяжело сглатываю и хватаюсь слабыми руками за твердые предплечья Вити.

Его признание буквально размазало меня. Оно прицельно ударило в самое уязвимое место и уже поздно пытаться защититься.

— Полька, — рвано выдыхает мне куда-то в висок.

Мы настолько тесно сейчас прижаты друг к другу, что я чувствую беснования не только своего сердца, но и сердца Зимы.

— Я так злюсь. Блядь, я так на тебя сейчас злюсь, — в противовес своим признаниям он нежно трется кончиком носа об мой. — Неужели я в твоих глазах такое говно, что даже не имею права знать о своем ребенке?

К горлу медленно, но уверенно подбирается комок слёз. Сильней зажмуриваюсь, отчего под веками вспыхивают серебристые искорки.

— Ты не понимаешь, — жалко скулю, повторяю свою последнюю словесную защиту.

— Может, и не понимаю. Но я понимаю, что люблю тебя, Полька. Так сильно, что внутри всё нахуй рвется. Я пытался с собой договориться. Пытался убедить себя, что мне вообще похуй. Но не похуй. Совсем. Полька.

Он начинает меня целовать. Сначала в закрытые глаза, затем уголок рта и только потом в губы.

Сначала я хочу оттолкнуть. Не из вредности или нежелания, а по привычке. Привычно боюсь, что сейчас рядом с нами материализуется Кудашевский и поубивает к чёртовой матери. Борюсь с собой, с тем, что страшно и с тем, чего по-настоящему хочу. Но сдаюсь и сама уже прижимаюсь к Вите.

Эмоций так много, что мне непременно потребуется еще несколько дней, чтобы окончательно прийти в себя. Всё смешалось: и страх, и злость, и боль, и даже иррациональное ощущение счастья.

Отвечаю на поцелуй с отчаяньем. Сталкиваюсь с языком Вити, сплетаюсь с ним, провожу по его губам. Хочется еще. Именно вот так и именно с этим мужчиной.

Я уже давно забыла, что такое — хотеть мужчину. Забыла, что можно целоваться вот так, без тормозов и с дикой потребностью. Забыла о бабочках в животе и приятном тяжелом жаре между ног. Забыла, что секс в любых его проявлениях может быть приятным.

Зима обвивает одну руку вокруг моей талии и подтягивает выше. Я почти стою на носочках и точно знаю, если отпустит, то я упаду. Упаду и вряд ли уже встану.

Скольжу ладонями вверх, перебираю дрожащими пальцами короткие волоски на затылке. Смелею и запускаю всю пятерню в длинную челку. Которая до этой минуты была еще как-то аккуратно уложена. Ерошу ее.

Витя без каких-либо усилий подхватывает меня на руки и несет к своему столу. Мы продолжаем целоваться. Накал не спадает ни на секунду и даже тот факт, что наши губы уже ощутимо горят не заставляет нас хотя бы на секунду друг от друга оторваться.

Мир шатает и меня вместе с ним. Почти не дышу и вдруг… Резко прихожу в себя, когда Зима тянется расстегнуть высокий воротник моей блузки. Его движения подобны ушату ледяной воды. Моментальное отрезвление.

— Нет-нет, — сбивчиво шепчу ему в губы и пытаюсь сделать вдох. — Пожалуйста.

У меня нет сил строить из себя суку. Я нежно накрываю его ладонь своей и убираю от воротника.

Зима неровно выдыхает, но прислушивается. Правда не отпускает. Сжимает двумя руками мою талию и прижимается лбом к моему лбу.

Нам обоим нужно несколько секунд, чтобы перезагрузиться. Это сложно, потому что не хочется. Но я совсем не готова содрать сейчас с себя еще один пласт лжи и показать Вите свои синяки.

Не могу сдержаться, трогаю его в ответ: веду ладонями по твердым плечам Зимы, скольжу к спине, обнимаю. Неторопливо, нежно, чтобы почувствовать и запомнить.

— Мне нужно идти.

— И ты думаешь, что я отпущу?

Мне не нужно открывать глаза, чтобы увидеть, как его губы растягивает привычная ироничная полуулыбка.

— Тебе придется это сделать.

— Поля…

— Тихо, — я прижимаю указательный палец к его губам. — Послушай меня, пожалуйста. У тебя будет возможность увидеться со Снежкой.

— Снежка, — повторяет за мной Витя и я чувствую в его голосе просто океан невероятного мягкого тепла.

Только сейчас понимаю, что всё это время он не знал, как зовут нашу дочь.

— Да. Она замечательная, Вить. Самая лучшая девочка на свете. Я еще ни раз приеду сюда, потому что идет подготовка к выставке.

— А что потом?

Мы отрываемся друг от друга и смотрим. Смотрим как будто совсем другими глазами.

— Я не знаю, — отвечаю честно. — Но я не готова сейчас к еще большему риску. Достаточно и того, на который я уже пошла.

— Ты действительно хочешь быть с ним? — Витя проводит большим пальцем по моей щеке.

— Конечно, нет. Но есть обстоятельства, понимаешь? Я не могу вот так резко. Он не отпустит, а я не хочу, чтобы ты пострадал и уж тем более не хочу, чтобы пострадала Снежка. Она — мой приоритет Вить. Мое первое место. Всегда и во всем.

Он кивает, но по-прежнему не отпускает, будто физически не может этого сделать.

— Я вас вытащу. Весь этот сраный мир переверну, но вытащу.

— Однажды я тебе уже поверила, Вить. Ничего не получилось. Теперь…

— Ты мне не веришь, я знаю, — нервно дергает головой и на секунду отводит взгляд в сторону окна, затем снова ловит меня в свой фокус.

— Не верю, но я верю в то, что ты неплохой человек и никогда не навредишь своему ребенку.

— Конечно, нет.

— Мне, правда, уже пора.

Я осторожно соскальзываю со стола и чувствую, что былая слабость наконец-то прошла и головокружение тоже прекратилось. У меня даже откуда-то взялись новые силы, чтобы не сдаваться, а продолжать двигаться вперед.

Подхожу к дверям, поднимаю свой блокнот и приглаживаю ладонью волосы. Намеренно не оборачиваюсь и выхожу из кабинета. Губы от наших поцелуев горят почти весь день, и я постоянно неосознанно касаюсь их подушечками пальцев, чтобы убедиться в реальности происходящего.

Зима, мы оба сумасшедшие.