Глава 42

— Долго еще, любимая? — послышался мертвый голос, а я панически потянула за вышивку, но та не поддалась. Слишком крепкими оказались нитки.

Может, раньше мне было бы и жаль распускать такую красоту, но сейчас, когда пальцы дрожали от напряжения, а внутри все вздрагивало от ужаса, я понимала, что ни одна вышивка не стоит моей жизни.

— Нет, еще чуть-чуть, — пролепетала я, с надеждой глядя на Лесьяра. — Это как в ремонте. Всегда еще чуть-чуть осталось!

Я еще раз рванула вышивку, чувствуя, как крепкие нитки врезаются в руку.

Меня схватила холодная рука, а я опомнилась и успела вынуть из уха сережку — подарок. Она упала в темноту.

Рука тут же вернулась обратно.

— Так, мелкие штрихи остались, — пробормотала я, стараясь сохранять присутствие духа. — Пройтись, посмотреть, ничего не забыла… А у тебя ничего так ремонтик. Дизайнерский… Андреграунд? Да? Я просто не знаю, есть ли такой?

Я сняла еще одну сережку и медленно бросила ее черную бездну.

Только я подумала, что бы еще оборвать, как вдруг прокричал петух. Причем так близко. И солнце золотом стало развеивать туман. Первые лучи солнца ослепили меня, показавшись среди веток. Я зажмурилась, а потом испуганно осмотрелась.

Я стояла посреди травы. Не было ни намека на могилу. Ничего не было. Только я и мой страх, который все еще трепал меня.

— Ой, мамочки, — прошептала я, чувствуя, как силы мне изменяют.

Солнечный свет разгонял мрак ночи и сумрак утра, а я шла по памяти, хотя, слабо помнила дорогу. Мне повезло. Княжеский терем был виден издалека. Его серые, отсыревшие башни торчали над деревьями, а я еле перебирала ногами.

Казалось, это какой-то страшный сон. Дурной, нехороший, после которых просыпаешься с тяжелой головой и испорченным настроением.

В тереме было пусто. Я вошла, чувствуя, как ноги подкашиваются, а силы мне изменяют.

— Баба Дуня, — позвала я, ввалившись в комнату. Так я и ссыпалась возле двери.

— Баба Дуня… — слабым голосом позвала я, все еще находясь в плену страха. Он не выходил из меня, словно холод после долгого пребывания на морозе. А как начал выходить, так меня затрясло.

— Баба Дуня… — позвала я жалобно.

— Ась? — встрепенулась баба Дуня, проснувшись. — Ой, дитятко… Что с тобой?

Я чувствовала, что не могу сказать. У меня от страха даже язык отнялся.

— Ой, милая! — прошептала баба Дуня. — Сейчас водицы наговоренной дам. Сейчас отшепчу.

Она принялась гладить меня по лицу морщинистыми теплыми руками и что-то бормотать… Потом потребовала принести воды.

Вода стояла в миске, а баба Дуня склонилась к ней и что-то нашептывала: «Страх — рах, уходи, девицу Милану отпусти… Оковы разомкни, с тела ее белого сойди… Шепчу на водицу для девицы белолицей…»

Она шептала, а потом начала меня отмывать. Студеная вода стекала по моему лицу, а я чувствовала, как мне становится легче.

— Еще несите водицы! — крикнула баба Дуня. — А эту за ворота вылить!

Принесли еще воды. Баба Дуня зачерпнула и давай ее отшептывать. Потом дала выпить. Вода показалась какой-то горькой.

— Горько, — поморщилась я.

— Ну понятное дело, горько! Я что? Зря шептала? — спросила баба Дуня. — Меня этому еще мамка — покойница научила!

Я выпила всю воду, как вдруг почувствовала, что страх отступает.

— Ой, перепугала же ты меня, дитятко. Вся рваная, напуганная… — шептала баба Дуня. — Ну, хоть цела вернулась!

— Баб Дунь, я проследила за ним. Нитка под землю ушла. А он возле могилы явился… — прошептала я, вставая с ее помощью. Я присела на кровать, чувствуя, как не могу согреться. — И говорит, чтобы я в могилу ложилась!

— Ба! — перепугалась баба Дуня. — Ну, слыхала я про такое. Многие покойники живых в могилу тащат… Иначе они не могут. Рано или поздно к себе увести хотят…

— Я к-к-кидала по одной вещи… — прошептала я, вспоминая туман и черную бездну. — Туда, в могилу…

— Ой, дитятко, — прошептала баба Дуня. — Догадалась, милая! Ой, слава богам!

— Не догадалась. Он подсказал, — прошептала я. — Себя пересилил!

— Да быть такого не может, — прошептала баба Дуня.

— Может, — кивнула я. — Голос его словно мертвый был. А потом что-то на мгновенье изменилось в нем, и муж сказал мне: «Кидай по одной!». И даже запнулся.

Баба Дуня смотрела на меня ошарашенными глазами.

— Да никогда о таком не слышала… — прошептала она.

— Кидай по одной, — прошептала я, понимая, что он мне жизнь спас. Видимо, сила какая-то его заставляла меня к себе забрать, но Лесьяр ее на мгновенье преодолел. При мысли о том, что он действительно любит меня, у меня на глаза навернулись слезы.

— Ну не плач, милая, — прошептала баба Дуня. — Ну не надо так реветь! Гляди, как ты смерть обманула… Тебе еще жить да жить!

Я сглотнула.

— А я не хочу жить без него, — прошептала я. — Понимаешь, не хочу!

— Да полно тебе. Встретится еще тебе любовь! В твои-то годы! У тебя вся жизнь впереди! — пыталась утешить баба Дуня.

— Жизнь впереди, да счастье позади, — прошептала я, прижавшись к ее груди.

— Ну не надо так говорить! Так говорить — богов гневить. Будет и тебе счастье! — кивнула баба Дуня.

— Не хочу другого. Его хочу, — прошептала я, понимая, что он мне дважды жизнь спас.

— А ты, окаянный, что за ней не уследил! — внезапно сорвалась баба Дуня. — Я тебя что? Зря кормила? Ты на порог его пускать не должен!

— А я что? А я возмущался! — послышался голос из-за сундука. — И даже ногой топнул! И побегал. К худу!

Баба Дуня плюнула и осунулась. Немного подумав она посмотрела мне в глаза и взяла мое лицо в руки.

— Говаривали мне про бабку одну, — внезапно произнесла баба Дуня полушепотом. — Страшная она. Много чего про нее сказывали, да если половина — правда, то уже боязно.

— Бабка? — спросила я.

— Да, живет она далековато. Но если сейчас выйдем, то к обеду дойдем. Меня к ней отправили, — прошептала баба Дуня. — Говорят, что захочет помочь — поможет. Не захочет — вон выставит. Но, говорят, что он много чего видит. И прошлое, и настоящее. Кто в избу к ней входит, тот даже рта открыть не успеет, как вдруг она ему все сама скажет. Древняя очень. Говорят наузы вяжет…

— Наузы? — спросила я, не понимая, что это.

— Узелки… Они –то ей все и рассказывают, — вздохнула баба Дуня. — Быть может, она оберег тебе сделает. Или еще как поможет. Говорят, ей покойники шепчут. Давай, отдохнешь немного, успокоишься, а потом решишь.

Баба Дуня умыла меня, раздела, в ушате выкупала с какими-то наговорами.

— Расти коса до пояса, — шептала она, перебирая мои волосы. — Не вырони ни волоса. С гуся вода, с лебедя вода, с нашей Миланы вся худоба!

Я видела, что вода подо мной имеет какой-то странный цвет.

— А что с водой? — прошептала я, чувствуя себя намного легче. Не могла я так испачкаться! Это надо на стройке бетономешалкой работать, чтобы так себя угваздать!

— Так это вся худо твоя сошла, — вздохнула баба Дуня. — А теперь спать ложись.

Я улеглась спать, чувствуя, как мне действительно стало легче. Страх забрался в какие-то закрома души и почти не тревожил. Яркое солнце светило в окно, а я чувствовала, как усталость, словно кошка крадется по моей груди.

Я лежала, как вдруг сквозь сон услышала голос. Он был далеким и ужасно неприятным. Скрипучий, словно ножем по стеклу. Голос явно принадлежал какой-то старухе.

— Иди ко мне, не боись! — услышала я. — Зла не причиню.

— Вы кто? — прошептала я, пугаясь во сне.