Глава 11. Евгения

— Ой всё, Тоха, не ной, сама справлюсь! — выскочила из машины Диана.

Хлопнула дверь.

Они всю дорогу ругались. Антон говорил, что она не должна следить за братом. Мало ли какие у него дела. Мало ли с кем он встречается (не опустился он до слов «ебётся» и «трахается», а как человек интеллигентный и начитанный, предпочёл эвфемизмы) — он взрослый мужик, Диану это никак не должно касаться.  И вообще на улице дождь, Антон с ней никуда не пойдёт, даже из машины не выйдет.

Диана, со свойственной ей категоричностью спорила: ей лучше знать, что она должна делать, а что нет. Но она не позволит, чтобы её брат путался с какой-то … (оскорблять сестру при мне она не стала, но это и не секрет, что Сашка Диане не нравилась), к тому же замужней и беременной.

Я в их споре не участвовала. Никак не могла решить, как к этому относиться: верить, что ничего между Иваном и Сашкой нет — это просто стечение обстоятельств, что они пошли куда-то вместе. Или смириться, что Сашка, как и Карина, решила взять быка за рога. Но это их личное дело: и она у Ивана не последняя, и он у Сашки не первый. Никого это не должно касаться. Особенно Диану.

Честно говоря, я вообще чувствовала себя лишней. Ди не нужна была моя компания, она звала только Антона и, возможно, просто придумала этот дурацкий повод, чтобы поехать с ним. Но Бринн ни в какую не хотел ехать без меня, и я согласилась.

В итоге Диана ушла. А мы остались.

Антон откусил шаверму, купленную им в кафе, у которого мы припарковались. Машину наполнили тошнотворные запахи жареного мяса, лаваша, пряностей. Я скривилась и приоткрыла окно. А он усмехнулся, глядя на экран ноутбука:

— Пусть прогуляется. Остынет немного, — сказал он беззлобно.

Оказывается, они с Русланом могли отследить не только наши машины и вертолёты, но и сотовые, о чём Диане он не сказал. И точки телефонов Ивана и Дианы двигались сейчас по карте города в противоположных направлениях. А вот Сашкин телефон остался дома.

Мы остановились в переулке, что примерно посередине примыкал к одной из главных пешеходных улиц города, недалеко от машины Ивана.

Яркая неоновая реклама, зазывающая прохожих в многочисленные кафешки и рестораны, отражалась на мокром лобовом стекле машины разноцветными бликами. Я опустила спинку кресла, справедливо решив, что это надолго, и удобно положила голову на подголовник.

Как же давно мы с Бринном не говорили «по душам». А это был отличный повод.

Наверное, я должна была рассказать об этом сестре. Но на счёт моей ревности она высказалась однозначно — плюнуть и растереть, а я так привыкла, что мой душеприказчик Антон, и только с ним я могу говорить о Моцарте, что вышло само.

— К нему в тюрьму приходила какая-то баба, — выпалила я без предисловий.

Бринн подавился. Закашлялся. И, выдернув из коробки салфетку, сказать ничего не смог, но откашлявшись, посмотрел на меня с недоумением.

— Он сам сказал, — кивнула я и рассказала, как было. — И в журнале посещений её записали «жена».

— Жень, — наконец просипел он, прочистив горло, и покачал головой. — Не верь всему, что там тебе скажут. Это тюрьма. Сергея пытаются сломать. И будут использовать для этого любые способы. В том числе — давить на тебя. Особенно на тебя. Его разрушит, если ты его сейчас бросишь или разведёшься.

— Слышал про моих родителей? — догадалась я.

— Все слышали, — кивнул он сдержанно. — Но я сейчас не о них. Ну сама подумай, откуда бы знала какая-то дежурная надзирательница в тюрьме кто приходил к заключённому до тебя, если бы её не попросили сказать тебе именно это, — смял он салфетку, вытер руки и посмотрел на меня внимательно. — Одной бабой больше, одной меньше: что тебе до них? Он женился на тебе. Он любит тебя — не сомневайся. Для него это свято: жена. Ты самый главный человек в его жизни. Держись, Жень! Он скоро выйдет. Я думаю, осталось недолго.

Он едва сдержал улыбку. Но я увидела. Не могла её не увидеть. Подскочила.

— Вы нашли деньги?!

— Мы решили тебе не говорить, чтобы напрасно не обнадёживать. Ещё не всю сумму собрали, но… да, — всё же улыбнулся он.

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди от счастья. Забилось. Затрепыхалось.

— Господи! Какие же чудесные новости! Спасибо! — чуть не кинулась я обнимать Бринна. Только шаверма в его руках меня и остановила. — А где?

— Да в разных местах. Парни даже в Хорватию слетали. Оттуда и привезли самую большую часть.

— В Хорватию?!

— Помнишь такого — господина Тоцкого?

Я усмехнулась:

— Шутишь? Его разве забудешь.

— Так вот. Когда прошлый раз из него выбивали деньги, летали поговорить с его женой. И та с перепуга предложила неплохую сумму, чтобы муж не возвращался. Вот сейчас запись этого разговора и использовали.

— И она заплатила?

— Даже больше, чем собиралась. Наши парни умеют грамотно уговаривать.

 — Какие молодцы! — выдохнула я, поймав себя на том, что вроде нехорошо радоваться, что тётю шантажировали, но плевать на неё, в конце концов, она хотела мужа «заказать».

Я отобрала у Бринна шаверму и с наслаждением откусила. Да будет свет!

— Кстати, собирался тебе показать, — достал он из кармана и протянул мне пакетик.

Если честно, то совсем некстати. Я кое-как проглотила, понимая, откуда это, но на всякий случай уточнила:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Это что? — уставилась на мятый медный предмет.

— Пуля. Первая. Та, что расплющилась о стену. Её достали, после того как выключили фонтан, — пояснил Бринн. — Выстрела было два. Первый — когда крикнули «Снайпер!» Иван оттолкнул Моцарта, а меня прикрыл собой, и она прошла мимо. Особенность снайперской винтовки: «болтовка» стреляет одиночными. Снайпер после первого выстрела её перезарядил, ещё пару секунд ушло на то, чтобы повторно прицелиться. И тогда Моцарта прикрыла Эля.

— Ты специально, да, жадина? — вернула я ему шаверму, что встала теперь поперёк горла. А потом и пулю, похожую на паука с восьмью загнутыми скрюченными лапками. Мне не то, что держать в руках, смотреть на неё было больно. И страшно думать о том, как эти восемь смертоносных осколков превращали внутренности Целестины в фарш. Но не осталась в долгу: — Можно я спрошу?

— Я не буду говорить об Эле, если ты о ней, — буквально наступил Антон моей песне на горло, догадавшись, видимо, по интонации о чём пойдёт разговор.

— Почему? — расстроилась я. — Я же вижу: ты чувствуешь себя виноватым. Поделись со мной.

— Жень, это личное. Очень личное. Я не могу, — покачал он головой, на моё счастье, не став доедать. А то меня бы точно вывернуло. Завернул остатки в целлофан, прицельно метнул через открытое окно в урну. И ведь попал.

— А тебе есть с кем поговорить? — не сдавалась я, когда он снова начал тереть влажной салфеткой руки.

— Представь себе.

— С Моцартом? — усмехнулась я. — Тогда считай, что нет, об этом с ним лучше не говорить. Он просил напомнить тебе про уголовную ответственность за совращение несовершеннолетних и выкинуть эти глупости из головы.

— Что? Ты сейчас о чём? О Диане? — засмеялся он, словно об этом не может быть и речи. — Да у меня и в мыслях не было. Она же… вредная. И упрямая. И вообще я… она… маленькая, да, — смутился он, словно совсем не это хотел сказать и покраснел.

Чёрт! А ведь она и правда ему нравится, оценила я его красные уши, заалевшие даже в полумраке салона. Значит, мне не показалось. Зря Сашка думает, что ему нравлюсь я. Меня даже вдохновила мысль, что они расстанутся с Элей, будут дружить с Ди, потом ей исполнится восемнадцать… Они так мило спорят, так душевно ругаются, так очаровательно ссорятся, что не могло не заискрить. Из них бы вышла чудесная пара.

— Ну, моё дело предупредить, что Моцарт против, — улыбнулась я, представив их вместе. — А вот на свои вопросы ответы я всё равно получу. Не от тебя, так от Эли. Хочешь, чтобы я спросила у неё? — коварно поиграла я бровями.

— Вот ты злыдня!  — возмутился он, но сдался. Тяжело вздохнул. Взъерошил густые русые волосы. — Понимаешь, это из-за меня. Всё это случилось из-за меня.

— Ты что-то сделал? — не поняла я.

— Да, — обречённо кивнул Бринн. — Я не разрешил Эле ни с кем больше… спать. Ну не то, чтобы прям запретил или даже озвучил это вслух, но для меня иначе отношения не приемлемы. Я до мозга костей моногамен, и она знала. И сама так решила, что кроме меня у неё никого не будет. Раз уж мы вместе.

— Это нормально, логично и правильно, — согласилась я. — Раз уж вы пара.

— Да, только логично и правильно для нормальных людей. Ты знаешь, как работает её дар?

— Э-э-э, да, — кивнула я. — Ей нужен секс. Тогда она всё «видит» про человека, с которым занимается сексом.

— Почти, только не совсем так. Не всегда, конечно, нужен секс, просто, насколько я понял, он усиливает её видения или как-то направляет. Но и видит она чаще всего не всё, а только то, что касается Моцарта, понимаешь? Она его пророчица, его ангел-хранитель или злой дух, тут как назвать. Её видения приходят к ней не просто так. Они обязательно связаны с ним. С тобой, потому что ты его жена. Со мной, потому что я его брат. Со всеми так. Понимаешь?

Я вдруг вспомнила, как при первой нашей встрече она сказала: «У каждого из нас свой крест. Так уж вышло, что я живу ради того, чтобы его оберегать. Такая у меня судьба».

Но вспомнила и другое, услышанное совсем недавно. «Ты свободна! Она отпускает тебя!» — сказали Эле её бесноватые подружки. И первое о чём она попросила, когда очнулась: удалить шрам. Шрам, за который держалась столько лет и боялась убрать, как сказал мне Моцарт, потому что боялась, что тогда утратит свой дар.

Значит, теперь всё изменилось. Но почему? Она осуществила своё предназначение? Исполнила судьбу?  Она свободна. От чего? И кто эта загадочная «Она», что её отпускает? Человек? Божество? Боль? Болезнь? Чёртова судьба? А, может, глава их братства Лилит? Или прародительница Ева, к которой они обращали свои молитвы?

— Ты вообще меня слышала? — переспросил Бринн.

— Да, слышала и понимаю, Антон, — кивнула я задумчиво. — Понимаю, почему ты чувствуешь себя виноватым за то, что с ней произошло.

— Не только с ней. Я виноват, что она ничего не узнала из-за меня. Тебя украли. Моцарта посадили. И случилось всё, что случилось.

— Бринн, — покачала я головой, — это точно не твоя вина. Я сама дура, что полетела с Лёвиным. Сергей сказал на звонки не отвечать и дверь никому не открывать. Но я, а не ты, его не послушалась. И Эля знала, что её ждёт. Давно знала. Мне кажется, всегда знала. Это был её выбор как поступить: закрыть Моцарта своей грудью или нет, и она его сделала. Ты никак не смог бы повлиять на её решение. И на моё — тоже. И на решение Моцарта всадить Сагитову пулю между глаз — ведь он мог этого не делать и сейчас был бы на свободе. Так что зря ты себя винишь. Зря ты вообще об этом думаешь. Моя бабушка говорила это от лукавого — считать себя ответственным за решения Всевышнего. Так что не бери грех на душу, — сжала я его руку.  — Ты в этом не виноват.

Он посмотрел на меня исподлобья пристально, пронзительно. У меня мурашки побежали по коже — так он сейчас был похож на Моцарта.

— Может, ты и права. Но я виноват не только в этом, — он потёр переносицу, тяжело вздохнув. — Даже не знаю, как тебе сказать и стоит ли, но… — он качнул головой и снова полез в карман.

 Дыхание остановилось, когда на его ладонь легла коробочка с кольцом.

С помолвочным, мать его, кольцом.

— Чёрт, Бринн, — выдохнула я и уронила голову на грудь. А ведь всё только начало налаживаться.

— Я поклялся, что, если она выживет, я сделаю предложение. Она поправляется. И я его купил, — добавил он бесцветным голосом.

— Но ты её не любишь? — скривилась я болезненно. Его боль, его мука шли сквозь меня таким широким потоком, что я едва сдерживала слёзы. Чёрт бы тебя побрал, Бринн! Ну зачем? Зачем ты это сделал? Зачем вообще давать такие обещания?

— Это неважно, люблю я её или нет. И кого люблю, — упрямо качнул он головой, убирая кольцо. — Я поклялся. И я сдержу своё слово.

— А если она откажется? — с надеждой спросила я.

— Она не откажется, — уверенно качнул он головой, словно знал точно. Словно знал куда больше, чем говорил. Опустил глаза и открыл дверь. — Ладно, пойду.

В душный салон машины ворвались свежий воздух и уличный шум.

— Куда? — удивилась я.

— Дурилку эту мелкую спасать. Заблудится же, замёрзнет, — мягко сказал он. Ласково. Заботливо. Захлопнул ноутбук, подхватил его под мышку.

Я вышла вместе с ним.

Но пошла в противоположную сторону — туда, где горел маячок телефона Ивана.

Широкая пешеходная улица, летом обычно заполненная туристами как улей пчёлами и так же гудящая, сегодня выглядела пустой и безлюдной.

Дождь, поливающий с утра, распугал любителей пеших прогулок. И в просвет, внезапно наступивший в вечернем небе, словно никто уже и не поверил: от осеннего ненастья жители прятались по тёплым квартирам, туристы — по гостиницам и нарядным кафе.

Жёлтые круглые фонари, казавшиеся многократно повторенной луной, бросали отсветы на глянцевые камни мостовой, засыпанные жёлтыми листьями орешника, багряными — боярышника, охряными — рябин.

Нет, я не различала сейчас эти оттенки, приглушенные свинцовой тяжестью вечернего неба и залитые жёлтой краской фонарей, но я их помнила.

Они сами всплыли перед глазами, раскрасив дождливый вечер красками, а я остановилась в смятении, в потрясении, в прострации, когда увидела пару, что медленно шла на свет сужающегося впереди тоннеля улицы, словно уводящего их за собой.

На свет, что, казалось, вёл в бесконечность. В ту далёкую сказочную страну, куда открывалась дорога только избранным. Тем, что нашли друг друга.

Острым стаккато звенели по камням каблучки женщины.

— Тук! Тук! Тук!

Словно сердца стук.

Мягко ступали туфли мужчины.

Звуки шагов оттенял их голоса. Флейтой. Флажолетом: таким особым полным звуком, когда зажатая ровно посередине струна звучит и как две половинки, и как одно целое сразу.

Женщина и мужчина.

Его бархатный баритон. Звонкие колокольчики Её смеха.

Лёгкая. Стройная. Неземная. Воспетая поэтами. Она словно и не шла. Это земля двигалась, любезно подставляя бока влажной мостовой под её благословенные ноги, как большое урчащее от удовольствия животное подставляет чешуйчатый бок, чтобы его погладили.

Красивый. Сильный. Загадочный. Он! Долг. Доблесть. Достоинство. Умный, надёжный, верный. Готовый сразиться с чудовищем и достать луну с неба. Рыцарь на белом коне с розой за пазухой и варвар, беспощадный к врагам. Способный развязать войну, заключить мир, броситься в огонь и в воду, и выжить в любом аду, лишь потому, что она ждала.

Я забыла кто они. Я не видела лиц — ведь они уходили от меня.

Я запамятовала зачем пришла.

Я просто видела мужчину и женщину. И волшебство, что их преобразило, так зримо, осязаемо и совершенно.

Грудь сжала тоска.

Они не обнимались. Не держались за руки. Они даже шли в шаге друг от друга.

Но он вдруг потянулся и сорвал ей с дерева одинокий лист. Она смахнула с его волос упавшую с качнувшейся ветки соринку. Уронила сумочку. Он поднял. Она поправила его сбившийся шарф.

Танец тел. Пантомима чувств. Театр эмоций.

Они словно сошли со случайного снимка. Сделанного фотографом в любой точке мира. На Елисейских полях в Париже. На Английской набережной в Ницце. На любом променаде в мире они выглядели одинаково. И угадывались безошибочно…

Влюблённые.

Те, что в круговороте дней, дождей и метелей всё же дождались друг друга.

И все остальное для них перестало существовать.

А я думала сегодня ничто уже не сможет испортить мне настроение.

Я думала несделанное Целестине предложение — худшая из новостей за сегодняшний замечательный день. А эти двое — я ведь должна порадоваться за них: они были такой красивой парой. Но я замерла в оцепенении, осознавая весь ужас того, что происходит.

Нет, нет, нет! Пожалуйста! Только не сейчас! Только не это!

Умоляла я толи уходящих по улице Ивана и Сашку, толи злое провидение, выбравшее свести их вместе именно сейчас, когда это было так некстати, толи свою злую судьбу, снова и снова испытывающую меня на прочность.

Нет! Пожалуйста! Нет!

Взмолилась я в очередной раз за сегодняшний день.

Пусть мне показалось! Пусть я всё себе придумала!

Но всё это было уже напрасно. Тщетно. Бесполезно.

И кто там наверху, словно желая показать всю несостоятельность моих надежд, заставил их остановиться.

Иван подтянул Сашку к себе, положил руки на талию, заглянул в глаза и… обнял.

Обнял так, что у меня остановилось дыхание. И сердце перестало биться, когда она зябко прижалась к нему и замерла.

Нет, мне не показалось, когда Сашка сказала: «Поверь, когда находишь одного, того самого, то о других уже не думаешь».

Она его нашла, того, кто нужен один и на всю жизнь.

И Диане не показалось, что между ними что-то происходит. Она выросла с Иваном, она знала брата как облупленного и не зря беспокоилась.

Он её нашёл, ту, что всё же покорила сердце этого красавца.

— Жень! — окликнул меня Антон. И боюсь, застывшая, онемевшая, оглохшая, я услышала его не сразу.

Поспешно развернулась. И, словно желая защитить от его глаз то, что сама сейчас увидела, поторопилась в обратном направлении.

 — Я хочу домой, — подхватив за руку, я не дала ему обернуться. — Дианку нашёл?

— Да. Посадил в кафе. Она заказывает нам кофе.

— Вы тогда оставайтесь, а я поеду.

— Жень, что случилось? — всматривался в моё лицо Бринн.

— Не спрашивай. Пожалуйста! Просто посади меня в такси, — посмотрела я на него умоляюще.

— Давай я тебя отвезу, а потом вернусь за Дианой.

— Нет, — упрямо покачала я головой. — Мне очень надо сейчас побыть одной. Хорошо?

Он молча кивнул.

И молча захлопнул за мной дверь подъехавшей меньше чем через минуту машины.

Но, кроме того, что, кажется, ничего у нас не получится — Сашка никогда не вернётся к мужу, Барановский скоро об этом узнает, а мне придётся выбирать между счастьем сестры и свободой мужа, — у меня была ещё одна веская причина сейчас избегать компании.

Я поняла, что ещё меня беспокоит с самого утра. Откуда вся эта тошнота и какое-то непонятное нездоровье.

— Остановите, пожалуйста, у аптеки. Я буквально на пару минут, — попросила я.

— Да, конечно, — легко согласился вежливый водитель.

И приятная улыбчивая девушка в белом халате, пробив чек, сунула в шелестящий пакетик мою покупку — тест на беременность.