Глава 10. Евгения

Если бы кто-то сказал, что я буду обсуждать поездку в тюрьму с сестрой, я бы не поверила.

Если бы кто-то в принципе сказал, что я буду обсуждать такие вещи, как адвокат, дело, срок, передача, тюрьма, досмотр и это станет моей действительностью, я бы уже покрутила у виска. А если бы добавил «с сестрой» — точно попал бы в круг сумасшедших, из тех, что пророчат на папертях, сотрясая мощами: от тюрьмы и от сумы не зарекайся!

Но теперь это была моя действительность.

Больная, проплакавшая всю ночь, я уснула только к утру, проспала до обеда и встала разбитой. Обложившись учебниками, села в гостиной позаниматься. Но сегодня была суббота, а значит, учёба могла подождать: в голову всё равно ничего не лезло, кроме вчерашней поездки к Сергею. И не чувствовала я ничего…

Кроме бессилия и тошноты, что стояли в горле комом.

Кроме невозможности избавиться, выплеснуть из себя эти кислые запахи тюремной кухни, смешанные с удушливым «благоуханием» свежей краски, немытых тел, едкого табака. Тошнотворное ощущение скверных условий, несвободы, унижения, безысходности, бесправности, страха. Узко. Душно. Темно. В тюрьме. В душе.

Я хотела бы остаться там, с мужем. Но словно принесла тюрьму с собой.

Помня данное Михаилу обещание, я только что спросила Сашку не хочет ли она встретиться с мужем. Она изогнула бровь, подняв на меня взгляд от томика ещё хрустящей клеем, пахнущей типографской краской книги и презрительно хмыкнула.

Приняв это за ответ, я не стала настаивать: Михаил верит, что Сашка к нему вернётся. И не факт, что она так не сделает: ей нравилось сворачивать ему кровь, ему — мучиться и прощать. Возможно, своим решением уйти она просто подтолкнёт его к более решительным действиям, и повод есть — она ждёт ребёнка.

Он поможет выйти Сергею и всё наладится, вздохнула я горько, но с надеждой. Если денег в ближайшие дни не найдём — пойду к отцу. Я сделаю что угодно, если это поможет Сергею выйти. Даже Сашку верну мужу.

Я скользнула я по сестре взглядом и снова погрузилась в свои безрадостные мысли.

— Это так унизительно, — глядя в стену, в пустоту, в никуда, я крутила в руках карандаш. — Представляешь, там раздевают догола и заставляют приседать.

— Пф-ф-ф, — фыркнула Сашка, вернув книгу на низкую тумбу у телевизора. — Это на твоё счастье у тебя месячных не было. У меня был последний день, когда я приехала на свидание. Так меня прокладку при них заставили поменять. А те, что были с собой, изрезали.

Глянцевый фасад шкафчиков, висящих и стоящих квадратом вокруг плоского телевизора, а точнее — двумя буквами «Г» на приглушённо-лиловой стене, из-за которой комнату называли «лиловой гостиной», отразил стройную фигурку сестры в платье из новой зимней коллекции её любимой Тори Бёрч. Винно-красное, с двухслойной юбкой, завязанной на талии шнурком, длинными рукавами и сложной цветочной бело-розовой вышивкой по груди оно имитировало что-то средневековое и очень шло к её свежей блондинистой стрижке-укладке, тонированной розоватым сомбре.

— Ты ездила… в зону? — невольно прижала я руки к животу, представив весь этот ужас: месячные, окровавленную прокладку. Задумалась: а когда у меня…

Но отвлеклась, заметив, что машинально отмечаю и новое платье, и стрижку, и очередное колье с массивными подвесками по круглой горловине — в глубине раскрытых створок высохших гороховых стручков из белого металла покоились настоящие розовые жемчужины-горошины. А шнурок на поясе её платья, наверное, можно будет распустить, тогда она сможет ходить в нём даже на поздних сроках. Беременность шла ей на пользу — Сашка прямо расцвела. Куда только она собралась, вся такая преображённая?

— А что такого? — глядя в отражение, поправила Александра волосы и, задрав подбородок, теперь рассматривала губы. — Это сейчас письма в тюрьму можно по электронной почте на ящик ФСИН слать. А тогда заключённым летели только бумажные, девчонки их и писали — романтика! — да ещё вкладывали для ответа пустой конверт с марками. Вот и я писала, — поправив помаду, развернулась она. — К одному мужику вот даже съездила.

— Зачем?!

— Как зачем? Хотела натрахаться до изнеможения. Ты же этот ответ ждёшь от своей шлюшки сестры? — хмыкнула она.

Каблуки звонко зацокали по ламинату. Узкий носок, скошенный каблук, цветочный принт, голенище гармошкой — сапоги явно были из той же новой коллекции Тони Бёрч. Сашка выглянула за выступ лиловой стены, что не доходила до окна, оставляя проход в столовую — словно проверила не подслушивает ли кто. А потом развернулась к окну во всю стену, залитому дождём:

 — Они же изголодавшиеся там в тюрьме, жадные, ненасытные. Особенно те, кто с большим сроком. Жёны к ним давно не приезжают. Баб дефицит. А мужик был красавец. Бедра — во, плечи — во, — показывала она руками узость бёдер, ширину плеч, уверенная, что я на неё смотрю.

— А за что сидел?

Она хмыкнула.

— Да не всё ли равно? Там кого ни спроси — все невинные овечки. Я же не за тем поехала, чтобы с ним душеспасительные беседы вести. Я поехала трахаться — решили все.

— А на самом деле?

— А на самом деле мне и двадцати не было, и как любая наивная девчонка я хотела любви, романтики, и мужика настоящего, сильного, красивого, и чтобы одного и навсегда. А он писал такие письма… — она вздохнула. — Такие стихи! Я думала, он моя любовь на всю жизнь. Я за ним не то что в «Чёрный дельфин» под Оренбургом, в Гуантанамо на Кубу рванула бы. Думала: плевать, что осуждён пожизненно, поселюсь там, в Соль-Илецке, буду работать, передачи ему носить, добиваться амнистии… Дура!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— А вышло?

Она снова вздохнула, в этот раз тяжело.

— Вышло всё не так романтично, как представлялось. Плохая была затея. Очень плохая, — уставилась в окно на летящих птиц и замолчала.

За рекой, над тёмным знанием «MOZARTA» с потухшей вывеской, над городом прощальным клином летели журавли. Завораживающе взмахивая крыльями, большие горделивые птицы летели на юг, унося лето…

Я встряхнула головой, когда они истаяли в свинцовых облаках на горизонте.

И без того на душе было погано, а теперь стало ещё и грустно.

— А потом что было?

— А потом я вышла замуж, — развернулась Сашка. — Решила раз не повезло мне с любовью. Чёрт с ним, пусть будет как хотят родители. Стану верной женой, примерной матерью. Стерпится. Слюбится. Может, в этом моё счастье.

— Так это тогда?.. — открыла я рот, только сейчас понимая переполох, что она устроила, когда пропала перед самой свадьбой на несколько дней. Расстроенного Барановского. Виновато оправдывающихся родителей.

— Ага, — натянуто улыбнулась она. Гордо тряхнула головой. — Тогда.

И столько отчаяния было в этом жесте. Куда больше, чем вызова. И горечи куда больше, чем бравады. Сейчас я как никогда её понимала. Ей не у кого было попросить ни помощи, ни совета. За неё некому было заступиться. Она решила сбежать от предавших её родителей, от ненавистного жениха. Она просто хотела любви и счастья.

Пусть трудного, но разве оно бывает настоящим, если достаётся легко.

Мои оголённые нервы загудели как провода на ледяном ветру в унисон с её неприкаянностью, несчастливостью, сиротливым одиночеством, что она так умело скрывала за дерзостью и распущенностью. За стервозностью, с которой истово мстила Барановскому, изменяя направо и налево, за то, что он был героем не её романа. За его слабость и неказистость. За то, в чём он был не виноват.

За то, что она так и не смогла его полюбить.

И никогда уже не полюбит.

А если и не вернётся?

В груди заныло от беспокойства…

Нет, нет, нет, она это несерьёзно, испуганно заёрзала я на диване. Она просто очередной раз взбрыкнула. Она же беременна. И это ребёнок Михаила — Моцарту она бы не стала врать, уговаривала я себя.

Нет, я хочу, чтобы она была счастлива.

Я всем хочу счастья. И чтобы всё наладилось.

Чтобы все, кто ждёт — дождались, все, кто любит — были вместе, все, кто ищет друг друга — нашлись.

Ну почему всегда всё так сложно?

Я стала вспоминать и другие, связанные с Сашкой эпизоды, которые по причине своего малолетства не могла разумно объяснить, но сейчас словно искала в них подтверждения, что мои сомнения напрасны. Тех невнятных слов, что говорили взрослые, мне тогда хватало для объяснений, но сейчас я поняла, что у её внезапных отлучек был совсем другой, не предназначенный для детских ушей повод.

— Зато, как говорят, тебе есть что вспомнить.

Она качнула головой.

— Это не хочется помнить, Жень. Это, увы, не забывается.

— А что хочется? Может, Таиланд? — спросила я без всякой издёвки, уговаривая себя, что тогда тоже всё, казалось, висело на волоске, но наладилось же. — Помнишь, мы ездили всей семьёй на Андаманские острова. Дискотека на берегу, ведёрки с коктейлями, файер-шоу, лоснящиеся тела тайских гимнастов. И домики, похожие на курятники. Ты же осталась в одном из них, да?

Теперь я понимала почему ругались родители, то и дело звучало слово «шалава», а Барановский разыскивал жену по всему острову, даже полицию хотел подключить, и грозился, что отцу не понравится, если она не вернётся до утра.

— Они для того и понастроены там, эти домики, — усмехнулась Сашка. — Целая улица. Скажу тебе честно, внутри тот же курятник. Ничего нет. Только грязный матрас. Платишь что-то бат двадцать за ночь, и никто тебя ни о чём не спрашивает. Пей, травку кури, спи или трахайся. Там всё просто. Бери первого попавшегося парня, а, если повезёт, двух — и на матрас, — улыбнулась она и посмотрела на меня пристально. — Ненадолго, но очень помогает забыться и почувствовать себя свободной.

— А твой первый парень? Его ты вспоминаешь? — попыталась я увести разговор в сторону, испугавшись, что она сейчас спросит к чему я расспрашиваю.

— Я тебя умоляю, — прыснула она. — Мой первый парень был старше меня лет на… — она поморщилась. — Нет, про него я тебе потом как-нибудь расскажу. Но раз уж ты сама напросилась. И никто за язык тебя не тянул. Я отвечу, что помнится… Твой муж.

В меня словно плеснули кипятком. И правда — напросилась.

— Вот ты дрянь! — стиснула я в руке карандаш, что так и крутила. И подскочила, когда она заржала. — Ты специально, да? Нет, я не забыла, что ты с ним спала. И не забыла, как ревновала. Хоть и не имела права. Но знаешь, что? Мне плевать с кем он трахался до меня. Он большой мальчик, а это его прошлая жизнь, — отшвырнула я карандаш. — У него и кроме тебя баб было полно. С кем хотел с тем и спал.

— Да успокойся ты! — скривилась Сашка. Подняла карандаш: тот ударился в стену и покатился по полу.  — Не надо так болезненно реагировать. Но знаешь, если уж мы и правда до этого договорились, давай раз и навсегда закроем тему кто и с кем спал, — опрометчиво вручила она мне остро отточенное оружие, жестом приглашая сесть.

Нехотя и всё ещё кипя от гнева, я всё же послушалась.

 — Я ничего не скажу тебе за других баб, но за себя могу. И я скажу это один раз и больше повторять не буду, а ты не спрашивай, прими и запомни. Так вот, — села она рядом. — Я имела право ревновать. На самом деле, это ведь ты его у меня отбила. Потому что я была раньше. А ты — просто неудачное стечение обстоятельств. Но, если бы на месте его невесты была другая баба, а не ты, клянусь, я не остановилась бы ни перед чем — я бы его отвоевала. Не важно какой ценой. Не важно какими средствами. Не важно, как. Я бы вырвала его даже из чужих остывших рук. Клянусь, я пошла бы на что угодно, если бы невестой Моцарта была не ты. Так что не смей мне говорить, что я дрянь. Да, я дрянь. Но я твоя сестра. И тебя я люблю и всегда буду любить больше, чем любого мужика в этом мире. Если у тебя их будет больше одного, может быть, когда-нибудь, ты меня поймёшь. Но тебе не надо, — она улыбнулась, тепло, примиряюще, — потому что таких как Моцарт достаточно одного на всю жизнь — поверь мне на слово. И расслабься уже, Жень. Он любит тебя. Он пиздец как тебя любит. Сколько бы ни было у него баб, забудь про них. Забудь по-настоящему. Они пыль пройдённых им дорог. А ты — его жена.

Она тяжело вздохнула.

— Поверь, когда находишь одного, того самого, то о других уже не думаешь. Стервами и шалавами становятся те, кто не нашёл. И я хотела, честно хотела, чтобы моим тем самым стал Барановский, но увы, это не он, — развела она руками. У меня снова похолодело в груди: она сказала это так, словно Он, тот, кого она столько искала — уже есть. Она его нашла? Нет, нет, нет, только не сейчас. Только, пожалуйста, не сейчас!

— Саш, — всматривалась я в её вдруг ставшее таким одухотворённым, наполненным внутренним светом, лицо, но не успела спросить, набрала воздуха в грудь, а она перебила.

— И прими совет, пусть не от самой мудрой и благочестивой своей сестры, но искренний. Не показывай никому свою слабость, Жень. А ревность — твоё слабое место. Иначе именно в него и будут бить. Особенно сейчас, когда вы так уязвимы.

Я выдохнула. Легко сказать, не показывай! Но как? Как не ревновать, особенно сейчас, когда на горизонте замаячила очередная. Когда его бабы не просто остаются в прошлом, они возвращаются, с ними приходится жить, общаться, принимать от них пророчества и советы, желать им счастья.

Но я услышала больше, чем она сказала. Я услышала предупреждение: не каждая из его баб моя сестра. Не каждая поступит честно. И, наверное, не каждая отступит, как Сашка, особенно узнав, что он женился.

Чёрт! Надо было его выслушать. Может, он об этом и хотел меня предупредить?

— Спасибо! — подняла я на Сашку глаза. — За всё.

— Да брось! — отмахнулась она. — Это разговор ведь даже не о тебе или обо мне. Вот скажи, какой нормальный мужик стал бы подобное терпеть от жены? Кроме Барановского? — она презрительно скривилась. — А ты спрашиваешь: не хочу ли я с ним встретиться? Нет!

Сашка взяла пульт от телевизора. Несколько пасов спустя на экране затрещали поленья, а на стену вокруг телевизора упали мягкие блики горящего камина.

Уют раннего вечера окутал комнату.

— Кстати, твой муж запретил мне видеться с Барановским. Он не так прост, как кажется, Михаил Борисович, не веди с ним переговоры у мужа за спиной, а то не видать мне развода, — улыбнулась она, заставив меня испытать укол совести, и словно подвела черту: глянула на часы и встала.

Развода?! Не видать мне мужа, если ты бросишь своего — вот что было для меня сейчас актуальнее.

По её наряду и укладке и так было понятно, что она куда-то собирается. Но, надеюсь, она всё же ехала на очередные поблядушки и не более того.

— Я соглашусь встретиться с Барановским только по одной причине, — развернулась Сашка от двери. — Чтобы плюнуть ему в лицо и поставить жирную точку в наших отношениях.

— Не надо! — чуть не выкрикнула я, подскакивая. Слишком поспешно. — Не надо… плевать ему в лицо. Нет и нет, я передам. А ты куда? — спросила я, скорее, чтобы сгладить ощущение моей излишней заинтересованности, чем действительно хотела знать.

Пусть она трахается с кем хочет, если она на свидание. Она и раньше так поступала, пока Барановский всё ещё её муж, так что по сути ничего и не изменилось, успокаивала я себя.

— К гинекологу, — ответила Сашка.

Да пусть хоть с гинекологом трахается, подумала я к стыду своему, даже с облегчением. И вдруг вспомнила:

— Но твой водитель…

Я не успела договорить, что он поехал с Антониной Юрьевной.

— Я знаю! Меня Иван отвезёт, — крикнула Сашка из коридора.

Я ещё думала, как бы помягче преподнести Михаилу её отказ, расчерчивая замысловатыми узорами тетрадь с лекцией по истории религии, что всё же решила почитать, когда в гостиную ворвались Диана и мокрый с прогулки Перси.

— А где Ванька? — кинула она на спинку кресла куртку.

— Повёз Сашу к гинекологу, — сняв ноги со стола, наклонилась я, чтобы обнять рыжую жопку, нетерпеливо переступающую свежепомытыми лапками.

— Куда?! — с удивлением уставилась Диана на листок, что держала в руках. — Её гинеколог только что звонил. Он не смог дозвониться на сотовый. И дежурный портье, что принимает звонки в закрытой гостинице, перенаправил звонок сюда.

«Перенести приём с понедельника на вторник. И телефон», — уставилась я в мятую бумажку.

Но сегодня суббота!

— Она сказала… — моргала я.

— А ты сказала: она поехала с Иваном? — возмущённо выдохнула Диана.

— Да, просто её водителя нет…

— Жень, ты и правда не понимаешь? Или прикидываешься? — Диана на ходу схватила куртку и её звонкий голос раздался уже в коридоре: — Руслан! А Ванькина машина пеленгуется? Ты можешь посмотреть куда они поехали?

Чего я не понимаю?

Постояв пару секунд в растерянности, я вышла вслед за Дианой, сказать, что Руслана тоже нет. Но опоздала.

— Я могу посмотреть, — ответил ей Антон, выйдя из кухни с кружкой кофе.

— Отлично! Значит, смотришь и едешь туда со мной, — безапелляционно заявила Ди.