Глава 16. Евгения

Ничего не предпринимать, пока Моцарт сам не поговорит с Барановским — такой был приказ на ближайшие дни. И я, как и все, послушалась.

Вечером, посмотрев на почти чистую прокладку, словно месячные передумали идти, наплавалась до изнеможения в бассейне, рассказывая Сашке последние новости.

Не знаю, как Сергей обычно плавал с утра, уверяя, что вода его бодрит, я предпочитала плавать на ночь, потому что, наоборот, замечательно засыпала после водных процедур.

И заснуть я заснула, вот только проснулась среди ночи вся в поту, потрясённая увиденным, прочувствованным и пережитым.

Именно пережитым — я не могла назвать это сном. И не сразу до меня дошло, что это и есть действие «волшебного» чая, которым потчевала меня Кирка.

Разобралась я только к утру, когда меня накрыло очередным, третьим, видением.

Первое я приняла за сон, потому что никогда не видела эту женщину.

Женщину с красными волосами, которую Моцарт трахал так самозабвенно, что я чувствовала, как у меня горят запястья, стиснутые его пальцами, покалывает губы, истерзанные его поцелуями и ноет низ живота, как никогда он не болел у меня после секса с ним.

Со мной он обычно был нежен, бережен и заботлив. А эту бабу насаживал на свой хер так, что это больше походило на агонию, чем на оргазм. Но она, зараза, кончала и кончала, и я выгибалась вместе с ней, хрипела, стонала и ловила его судороги, словно он был рядом и трахал меня.

Измученной и отъёбанной до беспамятства — уверена он сказал бы матом, потому что терпеть не мог политкорректное недослово «трахаться» — я и проснулась. И первое о чём подумала — что таким сном во мне отозвалось его письмо, лежащее под подушкой.

Я достала смятый лист, прикрыв глаза, пока они привыкали к свету включённого ночника. Проклятье! Соски болели. Промежность пылала огнём. Бельё промокло. Ходящая ходуном грудь с трудом восстанавливала дыхание. Я чувствовала даже запахи: её духов, гостиницы, его тела и спермы.

Открыв глаза и подтянувшись повыше на подушке, даже стала осматриваться: я точно в нашей спальне, а не в гостиничном номере? Перед глазами всё ещё стояли замысловатые светильники в виде змеиных голов, а в комнате словно витал удушливый запах, что издавало саше, лежащее на тумбочке.

Однажды я уже видела эротический сон. Но этот — не сон, это было чужое воспоминание.

«…я был бы полной свиньёй, если начал бы говорить гадости о тех дамах, с которыми был до тебя, поэтому я не буду, — написал Моцарт. — Прости, я не скажу, что мне было с ней плохо, что мне не нравились её красные волосы, или смех, или привычка ложиться на кровать «наоборот» и класть ноги на подушку…»

 Чёрт! Но именно так я только что и лежала в своём «сне», потому и видела настенные светильники, вычурное деревянное изголовье и картину над ним с чем-то египетским. А ещё название гостиницы «Клеопатра» — его я тоже видела, на кожаной папке, хотя Сергей в своём письме не упоминал ничего похожего.

Долбанные ведьмы! Грёбаные «Дети Самаэля»! Они и правда умели что-то такое, что не укладывалось в голове, но ведь происходило. Происходило со мной, словно открывая страницы прошлого и давая ответы на вопросы, которые я сама себе задавала.

И ни ревности, ни обиды, ни отчаяния — ничего. Только факты. Только пропущенные через себя ощущения. И принятие их правдивости и реальности.

Не знаю, насколько я хотела знать то, что мне пришлось увидеть во втором «сне», но, чёрт побери, его мне тоже показали.

Показали странно. Я словно находилась одновременно в трёх местах: лежала на своей кровати, прекрасно осознавая где я на самом деле; сидела в кафе, поглядывая на телефон и изнемогая от жары первого дня сентября; и трахалась в туалете с Иваном.

То есть трахалась не я, а Карина. Но её подпрыгивающие в такт его фрикциям сиськи, и возбуждение, и руки, что, прижав к стене, держали её под задницу — всё это я тоже чувствовала. Видела расширенные зрачки, почти скрывшие синеву его глаз, и бахрому ресниц, что вздрагивали как опахала, когда он прикрывал глаза и снова открывал. Его приказ: «Смотри на меня!», что Иван отдал хриплым от вожделения голосом, я тоже слышала. И свои собственные стоны, что издала Карина, больше похожие на всхлипы.

Но при этом я сидела за столиком, обмахиваясь меню и недовольно постукивала ногтями по столу: да куда они оба пропали?

Их не было (я помнила) ну не больше пяти минут. Первым вернулся Иван, такой как всегда, невозмутимый, спокойный, ни капли не раскрасневшийся и не запыхавшийся, только слегка вспотевший (жара же!) и со свежевымытыми руками. Потом Карина — чмокнула меня в щёку на прощанье и убежала, сославшись на то, что ей пора.

А я-то гадала встретятся они или нет? Договорились, или Иван её послал? А Иван, мать его, просто пошёл и трахнул её, не откладывая на потом то, что можно сделать сейчас.

Видимо, меня это всё же волновало, раз я это увидела. И, сука, видимо, для разнообразия, но мне даже понравилось, особенно, как он сказал: «Не закрывай глаза!», трахая Карину. Понравилось настолько, что сейчас я точно знала: Карина ему звонила. И они «встречались» не только в туалете. И не один раз.

Чёрт, да они же до сих пор встречаются!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Я уставилась в тёмный потолок, осознавая это, а потом повернулась на правый бок.

— Пожалуйста, хватит секса, — пробубнила я, третий раз утыкаясь носом в подушку и пытаясь заснуть.

К счастью, это было очень послушное колдунство.

В третий раз мне приснилось детство. Бабушка. И бабушкины воспоминания.

Подруга, которую она очень любила (я не знала кто она, просто чувствовала). Картины на мольбертах, которые рисовала ба (их я тоже никогда раньше не видела). Юный граф Шувалов, над которым смеялась (они явно были знакомы давно). Потом похороны, скорбящий мужчина у изысканного гроба (её подруга умерла такой молодой!). А потом бабушкины морщинистые руки, прижимающие меня семилетнюю к себе:

— Не важно сколько тебе лет, милая. Не важно насколько ты умна. Главное не возраст и ум, главное — характер!

Главное — характер!

Вот с этими словами я и проснулась, и встала.

Как ни странно, отдохнувшая, воодушевлённая и полная сил.

Сил и желания действовать.

И первое, что сделала, не обнаружив на прокладке никаких признаков крови — это всё же пописала на чёртову палочку теста.

На мой смех, громкий, с лёгкими признаками истерики, прибежал Перси.

— Я знаю, твой чёртов хозяин будет обижаться, — обняла я лохматую жопку, сидя в ванной на полу, — но ты узнаешь это первым. У нас с Мо будет малыш, — прошептала я в рыжее ухо. — Только никому, кроме него, хорошо?

Перси тявкнул — уверена: поклялся, что зуб даёт, не скажет — и запрыгал вокруг меня, справедливо решив, что раз уж я в таком весёлом настроении, погуляем подольше.

И второе, что я сделала после прогулки — разбудила Ивана.

— Женя?! — открыв глаза, он стыдливо потянул на себя одеяло, чтобы прикрыться.

«Не парься, Ваня, у тебя шикарный пресс, — протянула я ему кружку кофе. — А я сегодня про тебя и не такое видела».

— Вань, какого чёрта? — села я в кресло, стоящее у кровати, чуть не расплескав свой чай — оно оказалось мягче, чем я ожидала. — Моцарт думает, что Диана его дочь.

Он выдохнул:

— Проклятье! Жень, она не его дочь.

Я неопределённо пожала плечами, давая ему возможность высказаться. Поставила кружку на широкий подлокотник.

— Я бы уже объяснил Сергею, уже всё рассказал, но адвокат не разрешает мне с ним увидеться, потому что это может помешать его защите в суде, — привалился он к изголовью, тоскливо посмотрел на кофе, но не отхлебнул.

— А ты уверен, что она не его дочь?

— С точностью теста ДНК, — кивнул он и стукнулся затылком о стену. — Ёбаный Сагитов! Думаю, ему «похвастался» мой мудак папаша. И он ляпнул Моцарту. Не успел сказать всего, но я бы удивился, если бы Сергей не подумал именно так. Она очень похожа на мать, Диана. А как ты?..

— Ёбаные гадалки! — развела я руками. — Мало нам было одной Целестины. Теперь их целое тайное братство. Ты был прав: оно существует. И прав Антон — всё началось с их с Сергеем отца. Но сейчас меня волнует другое: Моцарт же там с ума сходит, думая, что Диана его дочь. Жестоко оставлять его в неведении.

— Клянусь, Жень, меньше всего я хотел рвать ему душу и выносить на свет то, что доставит ему столько страданий. Мучительных, невыносимых и ненужных страданий. Один раз я уже через это прошёл, когда сказал маме. Она ведь тоже думала, что Диана дочь Моцарта. Но ты права, — он свесил ноги с кровати, откинув одеяло, словно немедленно собрался идти, — надо ему сказать.

— Нет! — я взяла кружку и встала. — Если адвокат сказал: нельзя, значит — нельзя. И сначала я поговорю с Элей, у меня к ней свои счёты. А ты лучше скажи правду Диане.

— Она меня возненавидит, — покачал он головой. — Мы и так поссорились.

— Она возненавидит тебя ещё больше, если подумает, как все мы, что она его дочь. А потом узнает правду от Моцарта. Или от Целестины. Или чёрт знает от кого ещё, доброжелателей хватает. Я даже не представляю, как он это переживёт. Ты даже не представляешь, как он любил Катю. Каково ему было хоронить жену с ребёнком. Каково это — узнать, что их девочка жива. А теперь — всё вот это! Что твой ёбаный отец её изнасиловал! Что она была беременна от Давыда! Ненавижу твоего отца! И вас с Элей за то, что допустили, домолчались и довели до этого! Разберись хотя бы с сестрой, чёрт тебя побери!

Я рванула на себя дверь и чуть не столкнулась лоб в лоб с Антоном.

— Я думал, мне показалось, — вытер он голую грудь в разрезе халата, на которую выплеснулся мой чай, и посторонился. — А это и правда ты тут уже с утра орёшь.

— Пошли, дело есть, — махнула я рукой.

— Мне хотя бы переодеться можно? — пошевелил он пальцами голых ног, запахивая халат.

— И так сойдёт. Мы же на кухню. Заодно и позавтракаем.

На плите уже скворчали жареные яйца. И пахло румяным до хруста беконом, когда к нам присоединился Иван.

— Пиздец! — потёр Антон лицо с тяжёлым вздохом и покосился на него.

От меня он уже выслушал эту историю и тоже был в шоке.

Как же я была рада, что, хотя бы для Бринна переход от выкрика ужаса «Она дочь Моцарта?!» до ещё большего ужаса, произнесённого резко охрипшим горлом «Он не знает?» прошёл в течение нескольких минут. Только тревожно кольнуло, что переживал он не за себя, не за Диану, как в первую очередь, наверное, должен был, а за Сергея, за меня — мне же придётся собирать Мо по кускам, — и за Ивана.

Хотя я с ним была согласна: Иван-то в чём виноват? Возможно, и я поступила бы так же: постаралась уберечь Мо от лишней боли. Не оказавшись на чужом месте, трудно судить. И в том, что это был пиздец я однозначно была с Антоном согласна.

— Не то слово, — поставила я перед ними сковороду, нарезанный хлеб, тарелки. — Но это ещё пол беды, — села я с ними за стол. — Скажите мне лучше, парни, что мы будем делать, если Моцарт не выйдет?

— В каком смысле не выйдет? — нахмурился Бринн.

— В самом прямом, Антон. Хватит ждать, когда Сергей отдаст какие-нибудь распоряжения, всё как всегда продумает и сделает сам. Хватит надеяться, что всё сложится само собой, по его велению. Потому что само собой уже ничего не сложится. И я предлагаю подумать, что мы можем сделать сами.

— А что говорит адвокат про вариант «самооборона»? — спросил Антон.

— Именно такую линию защиты они и собираются выстраивать в суде, — ответил Иван. — Но суд уже в конце недели. И… надежды мало, — он выразительно покачал головой. — Оправдательный приговор ему вынесут вряд ли. И «условно» тоже не дадут.

— Дело ведь не в том, какой приговор вынесут Сергею по этому делу, а в том, что есть люди, которые не позволят ему выйти, пока не получат то, что есть у Моцарта, — пояснил Руслан.

 Он вошёл в кухню, держа в руках пустую кружку, где была нарисована стрелка вверх и надпись: «Так выглядит тот самый лохматый геолог», которую ему уже подарили шутники. Этот гений, изобретатель и хакер, а по сути интеллигентный тридцатилетний парень в очках, которому легко можно было дать и восемнадцать, и сорок лет, за последние бессонные недели дополнил свой образ типичного ботаника густой бородищей и лохматой шевелюрой, за что и получил кличку «геолог».

Его видела только я, потому что сидела к двери лицом. Остальные развернулись, когда он продолжил:

— Они любой ценой попытаются заставить Моцарта отдать то, что им надо. А пока он в тюрьме заставить проще. А значит, не в их интересах позволить ему выйти.

— Отдать то, что спрятано в музее? — уточнила я.

— Не только, — ответил Руслан.

— А когда отдаст. Если отдаст, — тяжело выдохнул Иван, — то тем более его не выпустят.

— И думаю, Мо, как никто это понимает. Поэтому ему не нужен суд, ему нужна сенаторская неприкосновенность, чтобы выйти, — кивнул Руслан.

— Рус, у нас тут с этим как раз засада, — выдохнул Бринн, когда Геолог пошёл наливать кофе. — В общем, Барановский получил деньги, но теперь требует играть по его правилам.

— Вот как? — Сашку, что появилась в кухне последней, тоже первой увидела я.

— И чего же хочет мой муж? — опёрлась она плечом о стену.

— Саш, это неважно, — подскочил Иван. И, если в этом помещении ещё были люди, которые сомневались в том, что между ними происходит, то, видя, как они смотрят друг на друга, вряд ли такие остались. — Мы всё решим, — он замер над ней, не смея прикоснуться, но его желание защитить, уберечь, загородить Сашку собой от этого несправедливого злого мира читалось и в играющих желваках, и в хмуро сдвинутых у переносицы бровях, и в каждом мускуле его подтянутого тела.

— И всё же, я имею право знать, — отвела она глаза от его лица и посмотрела на нас.

— Тебе не понравится, — выдохнул Антон, предлагая ей свой стул, но она отказалась.

Он не ошибся: не понравилось. Но не для меня, не для Сашки не оказалось новостью. Как она и думала, как и говорила мне однажды на кухне: Барановский даст развод только если она родит и оставит ему ребёнка.

Только теперь на эту карту была поставлена ещё и свобода Моцарта.

— Чай, кофе? — спросил Иван, всё же усадив её за стол.

— Всё равно, — задумчиво качнула Сашка головой.

— Я заварю, — встала я. И пока доставала с полки ромашковый чай, что Сашка пила по утрам, как советовал её гинеколог при раннем токсикозе, подумала, что мне ведь тоже не мешало перейти на этот чай, и, наверное, записаться к врачу.

Сердце вдруг наполнилось такой радостью. Наверное, неуместной сейчас, но искренней и мне неподвластной.

Нет, я была не права, когда малодушно думала, что нам ещё рано заводить детей. Что у нас даже медового месяца толком не было, что мы ещё не надышались друг другом, не успели даже ни разу поссориться по-настоящему. Мне всего восемнадцать, у меня учёба, универ — ну какая из меня мать.

Сейчас я вдруг поняла, как всё это неважно, и как на самом деле я его хочу — нашего малыша. Как уже люблю эту крошечную жизнь, что теперь есть у нас на двоих с Моцартом. Теперь он словно всегда со мной. И ребёнок, о котором он так мечтал, и так торопился зачать, словно боялся, что не успеет — он у нас есть.

У него получилось. У нас — получилось. А значит и остальное тоже получится.

— Ладно, — встала я из-за стола, закончив завтрак. — Мне пора в универ.

— Я тоже пойду, — встала Саша.

— А ты куда? — подскочил следом Иван.

— Ну я вроде как работаю, — улыбнулась она. — У меня встреча. Потом хочу заехать на выставку, буду делать обзор, блог. Ты кстати была? — обратилась Сашка ко мне. — Фриду Кало снова привезли. Но там в этот раз не столько она, сколько её злополучный мексиканец.

— Диего Ривера? — на наше удивление подхватила не я, а Руслан. — А где выставили?

Они обговорили детали. А потом Сашка вдруг развернулась и поцеловала Ивана в щёку.

— Не переживай. Всё будет хорошо, — шепнула она, скользнув по его лицу пальцами. И его словно прорвало.

— Я не переживаю. Я знаю, — задержал он её лицо за подбородок, словно принимая очень важное решение. Решение, что заставило Ивана пару секунд всматриваться в её глаза, а потом резко привлечь к себе.

Все вежливо отвернулись, когда их губы встретились.

Все, кроме Руслана.

— Не отдаст, — тихо сказал он, мне.

— Не отдаст, — подтвердила я и обречённо выдохнула.

Иван только что принял решение, которого я и ждала, и боялась. Только что этим поцелуем он заявил на Сашку права, и подтвердил, что не отдаст её мужу. Никому не отдаст. Не позволит. Не допустит.

Не сможет. Уже — всё! Любовь.

И он за свою любовь будет драться.

— Нет! — вдруг выдохнула Сашка, словно что-то поняла, чего кроме неё никто не понял, заставив всех на себя посмотреть, и сама уставилась на Ивана с ужасом. — Нет! Ты этого не сделаешь! — толкнула она Ивана, останавливая.

— Я должен, — поцеловал он её в лоб, прощаясь. — Прости.

И вышел так быстро, что я даже не поняла, что произошло.

Не поняла я и той сцены, что она устроила ему в коридоре.

Сашка кричала. Иван её успокаивал. Я, Руслан и Бринн пытались делать вид, что нас это не касается, доедать завтрак и не прислушиваться.

Но обрывки фраз всё равно долетали.

— Ты туда не пойдёшь!

— Я просто поговорю. Саш, я вернусь, обещаю. За один день всё равно ничего не решается.

— Решается! Ещё как решается! Всё решается куда быстрее, чем ты думаешь!

— Малыш, просто верь мне.

Господи, как же это мне было знакомо!

Просто верь мне, малыш. Просто сиди и жди.

Дверь хлопнула.

Сашка, едва волоча ноги, расстроенная, убитая горем, вернулась на кухню, упала на стул. А потом зарыдала, уронив голову на руки.

— Саш, ты чего? — легонько тронула я её за локоть, когда в кухне мы остались одни. — Он что собрался идти к Барановскому?

— Да к какому Барановскому! — подняла она голову и всхлипнула. — В тюрьму он собрался идти. В тюрьму!

— К Моцарту? — ничего не понимала я.

Она покачала головой.

— Это Иван застрелил Сагитова, Жень, — вытерла она руками глаза. — Иван пустил ему пулю в лоб, не Сергей. И хочет сесть вместо него, потому что так правильно, — Сашка вдруг решительно встала. — Как будто теперь это может что-то изменить и как-то помочь!

— А что может? — спросила я пустую кухню, слишком долго соображая, что Моцарт, выходит, сел не за что. Но спросить мне об этом было уже некого. — Саша? А ты что задумала? — крикнула я, выходя в коридор.

Но ответом мне стала хлопнувшая дверь и тишина.