Глава 17. Моцарт

— Блядь, вот ты дебил! — метался по палате Патефон аллюром беременного суслика.

С него наконец сняли мочеприёмник, поэтому заключённый Ив̀анов мог позволить себе и эти широкие шаги, и взмахи руками, что, конечно, не могло не радовать, если бы поток красноречивой брани, которую Колян подкреплял махами руками, не был устремлён на меня.

А я опять сидел на койке, задумчиво покусывая подушечку большого пальца: ждал, когда его отпустит и думал, что же делать. Что же делать, мать его, а? Что? До суда остались считанные дни, если за них ничего не изменится, то ждёт меня приговор и колония.

Нары, баланда и срок лет на десять, минимум, а то и на все двадцать.

 — Надо было бежать, ёбаный ты Моцарт! — шипел Патефон, мешая думать. —Садиться в её грёбаную машину, в хезаный самолёт и валить! — заносило его с отповедью.

Ну, прямо испанская королева: всех нахуй, а его — на образа.

— И что потом? — тухло спросил я. И без него было, как пел Владимир Семёнович: вермуторно на сердце, бермудно на душе.

— А что сейчас? — остановился он передо мной, оглянулся в тесной больничной палате с зарешеченными окнами, разведя руки в стороны, словно призывая осмотреться, а я и без этих, сука, театральных жестов не знал где мы. — Нет, я расскажу тебе, что сейчас, — понизил он голос до зловещего шёпота, нависнув надо мной. — Сейчас, даже если мы вырвемся, даже если у нас всё получится… А я, сука, не зря два месяца готовился, прежде чем сесть, не зря ездил к архитектору, что построил эти ёбаные хоромы, не зря ещё на воле познакомился с докторшей, и месяц за ней… короче, неважно. Всё получится! Должно!

— Ну, допустим, — махнул я рукой, чтобы он уже прекращал нитки на хуй наматывать и высказывался по существу вопроса.

— Даже если у нас получится свалить, это уже не будет обычная спокойная сытая жизнь. Эту будет ёбаная жизнь в бегах, Моцарт. Вечная измена. И грёбаный страх, что тебя узнают, поймают и посадят обратно.

— Ну, в принципе, я догадываюсь, — отправил я его взглядом на кровать.

Он сел и снова нагнулся ко мне, оттолкнув тележку.

— А похоже — нет. Похоже, ни хуя ты не догадываешься, Серый. Ты так ухватился за эту идею с побегом, словно думаешь, что если ты сбежишь по нашему плану, то сможешь жить как прежде. А если тебя вытащит твоя красноголовка, ты прямо будешь в полной жопе. Нет, Серый. Неважно как ты свалишь — как прежде уже никогда не будет. Ты не сможешь ни жить, ни работать, ни мутить свои делишки. Забудь!

— Коля, не лей мне чай на спину. И сахер на хер не сыпь. Может, я этого и хочу? Завязать и начать всё сначала. Жить не как ёбаный бандит, а как обычный честный человек. Работать. Любить жену. Растить детишек с любимой женщиной. Радоваться тому, что есть. И хуй с ним со всем остальным.

— Я понимаю, чего ты хочешь. Очень хорошо понимаю. Именно поэтому тебе и толкую: протрезвей, наконец! Пока не получил балконом по темени. Не будет этого, — пояснял он мне битый час, словно я и правда дебил. — Ни работать, ни вести честный бизнес ты всё равно не сможешь. И в свой ресторан, не то, что зайти хозяином, даже жену на ужин не сможешь пригласить. Да и к жене в принципе вернуться не сможешь. Не сможешь, понимаешь? — он меня только что за плечи не тряханул. — Именно там тебя в первую очередь и будут искать — возле жены. Именно она будет приманкой, мишенью и маячком, по которому тебя будут выслеживать. Хочешь окончательно испортить ей жизнь? Запереться с ней где-нибудь в тайге? Построить хижину на сайгонских болотах? Спрятать в джунглях? Нет? Тогда придётся сделать так, как тебе очень не понравится. И, может, ты не сможешь вырвать её из своего сердца, но её должен заставить нахуй тебя забыть. Нет других вариантов. Вместе вы быть не сможете. Потому что взять жену с собой, куда бы ты ни свалил, в любую Варфолоёбовку, ты всё равно не сможешь. Ничего ты не сможешь, ёбаный ты беглый зек Моцарт. Ни отвести детей в школу. Ни сходить с ними в парк. Ни встретится с друзьями попить пивка. Все, кого ты знал, кого любил, кем дорожил станут для тебя под запретом. Все! Вот что такое побег из тюрьмы, Серёга. Вот что такое жизнь после побега, устроишь ты его сам или тебе помогут. Это неважно. Если выбора нет, то ты сильно, очень сильно налажал, когда отказался. Если между гнить в тюрьме и бежать другого варианта у тебя не осталось — зря ты отказался.

— Значит, считаешь, я должен был соглашаться и валить с Красноголовкой?

— Да, Серый, валить на машине с ветерком, имея в кармане свеженькие документики, попивать шампанское в самолёте по дороге в Швейцарию. Выкинуть из башки всякую дурь, забыть, что когда-то у тебя были чувства, сжечь мосты и, сцепив зубы, поёбывать эту изенбровую биксу с красными волосами, а не валяться в мешке для трупов, избитым до полусмерти, в надежде, что переживёшь ещё один пинок по рёбрам и ледяной склад, где тебя бросят, чтобы не завонял, и лекарство, которое вколют, чтобы ты это пережил. Ты же внимательно выслушал мой план, правда?

— Я очень внимательно тебя выслушал, Коля, — тяжело вздохнул я. — И, если бы не рассматривал этот план как запасной и не надеялся, что я выйду отсюда на своих двоих, а не вперёд ногами, и тебя смогу вытащить не в мусорном мешке по частям, то, наверное, согласился бы нырнуть в тот навоз, что предлагала Евка.

Сука! Он всё же вынул мне всю душу, заставив осознать насколько всё плохо. Насколько всё шатко, ненадёжно, децистрёмно и страшно, чего уж.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Аллилуйя! — поднял он руки, словно, слава богу, я не совсем пустоголовый и пропащий. — Рад слышать! Тем более план твоей красноволосой бабы и продуман лучше, и санкционирован козырнее, неужели ты не понял?

— Да куда мне, — усмехнулся я.

— Но знаешь, чего ты не понял? — достал он приколотую на груди зубочистку и засунул в рот. — Отвергнутая баба — страшная сила. Баба, отвергнутая дважды — катастрофа. А ты кинул через хуй эту крашеную мандавошку второй раз. И теперь она не успокоится пока не подвесит тебя за яйца. Вот что ты сделал — сильно, очень сильно её разозлил.

— Эта крашеная мандавошка так и так не успокоится. Но она ещё вернётся, вот увидишь, — встал я, окончательно осознав, что поступил правильно.

И дело не в том, что задницей чувствовал: что-то не так. Что-то очень сильно не так. Что-то очень сильно меня напрягло в том, как Ева дёргала часики, как макушку ей проедал тяжёлый взгляд начальника тюрьмы. И как быстро нужно было принимать решение. Не раздумывать, рвать когти, торопиться — то, чего я терпеть не мог. Дело в том, что Ева это знала: на меня давить бесполезно, но всё равно давила. Надеялась, что я не соглашусь?

— Дурак ты, Серый, если подумал о жене и отказался, — скрестив руки на груди, принялся Патефон жевать свою зубочистку.

— Нет, Коль, — покачал я головой. — Был бы дураком, если бы не подумал о жене и согласился.

Это была подстава. Я это знал. И Ева это знала. Сто процентов — подстава.

И сто процентов Евкина девочка — не моя дочь. Иначе Евангелина первым делом потрясла бы у меня перед носом тестом ДНК, а не юлила бы как лиса. Или… потому и юлила, что хотела заставить меня маяться в неведении и самому искать с ней встречи?

Блядь, двадцать лет детей не было, а теперь как из рога изобилия: одна дочь, другая. И только та, от которой хочется детей — молчит. Увы, кажется, ничего у меня не получилось.

— Всё равно дурак, — хмыкнул Патефон.

— Коль, — покачал я головой. — Как бы сильно я её ни разозлил, Ева это проглотит и вернётся. Вот увидишь. Потому что она не получила, что хотела. И это не я.

— Хочешь сказать, ей нужен не ты, а что-то от тебя?

— Блядь, да не красавец я, чтобы без памяти в меня влюбиться и столько лет мечтать. И ёбарь из меня так себе, прямо скажем, — предвосхитил я его возражения, видя, как он встрепенулся. — Не такой уж я могучий ёбарь, Коля, чтобы она всё это затеяла ради поебаться, и решила похитить меня как ту принцессу и женить на себе для постельных утех, — усмехнулся я.

— Подозреваешь, ей надо то же, что и Шувалову? — приподнял Колян одну бровь.

— Понятия не имею. Но очень может быть.

Он тяжело вздохнул.

И этот тяжёлый вздох сказал мне куда больше, чем его пламенные речи.

Сказал то, что в принципе я и так знал: бежать — худший вариант; весь его продуманный, отличный план слишком опасен; а ещё он рассчитан на одного.

Уйти сможет только один и только до суда, пока мы ещё в СИЗО, и лучше всего пока ещё в лазарете.

Решать бежать или нет, надо уже сейчас. И кто это будет — тоже.

— Не веришь? — усмехнулся я, глядя на тусклую рожу Патефона. Поднялся с койки, расправил плечи, хлопнул и потёр ладони. — Жёра, подержи мой макинтош! А давай так: если она вернётся и снова что-нибудь предложит, будь по-твоему — я соглашусь.

— Думаешь, она рискнёт замутить ещё какой-нибудь план, чтобы тебя вытащить? — прищурился он недоверчиво. — После того, как она уже использовала козырь в лице начальника тюрьмы? После того, как ты её снова перекинул через хуй?

— Дал бы тебе руку на отсечение или зуб, но боюсь, и то, и другое мне ещё пригодится, а вот поспорить — могу.

— Нет, сука, — с чувством выплюнул он зубочистку и встал, чуть не толкнув меня в грудь. — Спорить я с тобой не буду. Просто дай мне слово, что ты согласишься. Вот так! Согласишься хотя бы для того, чтобы узнать, что она на самом деле от тебя хочет.

— И там уже буду решать проблемы по мере поступления?

— Главное, окажешься на свободе. А там выкрутишься. Ты же умный, сука. Серый, — схватил он меня за грудки. — Обещай мне!

И он мог бы добавить, что я ему должен, поэтому не имею права отказаться. Но я и так не собирался. Именно к тому, чтобы согласиться, я и завёл этот разговор.

— Хорошо, хорошо, Колян! — поднял я руки, сдаваясь. — Но давай так. Если даже я не прав, ни хуя не разбираюсь в бабах и ошибся, то по нашему плану бежишь ты. Я помогу тебе свалить, а сам останусь. По рукам? — уверенно протянул я ладонь.

Он посмотрел на меня прищурившись.

Да, Коля, даже если ты этого ещё не сказал, я понял: твой план побега не сработает для двоих. Он и для одного тяжёл и опасен. Но может прокатить при хорошей доле везения и самоотверженности доктора, которая неравнодушно дышит не ко мне. Для его исполнения нужен второй участник. Но сбежать вдвоём — не получится точно.

А на другой план у нас просто нет времени.

Патефон проделал огромную работу, зная, что придётся бежать, но надеясь, что это я его вытащу. Только теперь он скорее поможет бежать мне, а сам останется, чем наоборот.

Второй раз я его подставить не мог.

— Коль, Ева не дура. Она прекрасно знает, что побег — это плохой план. Если я сбегу, то будет вот всё то, что ты мне говорил. И мне очень тяжело будет дотянуться из Швейцарии до того, что нужно ей, если оно останется здесь.

— Думаешь, побег — это тоже был план Шувалова? — всё так же смотрел он на меня с недоверием.

— Очень похоже на то. Он психует, торопится. Но у него и возможностей больше. Лишь бы я сказал как и где найти то, что ему надо — с остальным он справится сам. А Ева придумает что-нибудь умнее, изящнее, — я вздохнул, сам себя убеждая, что этого не случится, что её помощь мне не понадобится, что мы всё же договоримся с Барановским. Потому что, если нет — мне пиздец. Но об этом думать совсем не хотелось. Я поспешно натянул радостное лицо. — Если меня не вытащат свои, как это сделать — придумает она.

И думать, какую цену мне за это придётся заплатить, сейчас тоже не хотелось.

— Ладно, уговорил, — выдохнул Колян. — Но давай так. Мы затеваемся с побегом, но если она не вернётся до него, то бежишь ты, — посмотрел он на меня упрямо и тогда только протянул руку.

— Идёт! — крепко сжал я его ладонь.

Хер знает, когда и зачем, и вернётся ли Евка на самом деле — для Патефона она вернётся.

Хотя бы его, пока могу, я вытащу.

— Ну, что я говорил, — мотнул я головой, когда к вечеру на пороге камеры появился конвойный.

— Емельянов, слегка! — пробасил он и кивнул на выход.

— Там же девушка, правда? — спросил я и подмигнул Патефону.

— Ага, целый ансамбль сосулек тебе прислали, такому красивому, — хмыкнул Патефон. Так на воровском арго называли группу женщин, занимающихся орогенитальными контактами.

Я с трудом не заржал.

Надзиратель молча ткнул меня дубинкой в бок, не снизойдя до ответа.

Но ответ я знал и так: в допросной меня ждал адвокат.

— Идиот! Ёбаный, блядь, идиот, — устало потёр я лицо, выслушав адвоката. — Аркадич, ну ты-то, надеюсь, понимаешь, что не выйдет так, как предлагает этот дурак. Не будет такого, что он признается — и сядет, а меня тут же выпустят.

— Сергей Анатольевич, если бы я этого не понимал, меня бы здесь не было, — устало вздохнул он. — И единственное, чего добьётся ваш Иван, если меня не послушает и пойдёт к следователю, это — посадят вас обоих. Во-первых, он разрушит всю нашу стратегию защиты, и ни о какой «необходимой обороне» и «посягательстве, опасном для жизни обороняющегося или другого лица» уже не сможет идти речи, — загибал он длинные как у пианиста жилистые пальцы. — Во-вторых, оформив явку с повинной, он не сможет использовать пятьдесят первую статью — не свидетельствовать против себя. А значит, ему придётся рассказать всё: и про сломанную руку, и про побои, зафиксированные на трупе, и про рану на ноге. В итоге у следствия появится столько новых улик, что вы пойдёте по этапу оба с групповой статьёй: нанесение тяжких телесных повреждений, приведших к смерти, группой лиц, состоящих в сговоре. А это пиздец, товарищи! В-третьих, в качестве свидетеля пригласят Евгению Игоревну. Ивану она не жена, а значит, ей придётся давать показания. В-четвёртых, …

— Аркадич, — поднял я руки, останавливая адвоката. Представить Женьку в кабинете мудака, что вёл моё дело, было выше моих сил. — Я надеюсь, ты был убедителен.

— Я тоже на это надеюсь, Сергей Анатольевич. В принципе, дураком ваш телохранитель не выглядел. Ни в тот раз, когда я объяснил почему он не может с вами увидеться. А он сильно рвался…

Я знал почему: из-за Дианы. Но промолчал, давая слово адвокату.

— … Ни сейчас. Был вполне сдержан и благоразумен.

— Я только не пойму с чего вдруг Ванька психанул? Из-за Барановского что ли? Да разберутся с ним парни. Зажмут яйца в тиски, и отобьют привычку угрожать мне раз и навсегда, — скорее мрачно пошутил я, храбрясь, чем действительно рассматривал такое решение проблемы.

Но адвокат вздохнул. Нехорошо. И я напрягся ещё больше.

— Так. Что ещё от меня скрывают?

— Барановский нанял себе охрану, к нему просто так теперь не подойдёшь.

— Ясно, — сдержанно кивнул я. Потянул за ворот, словно он меня душил. Хотя душил не он, душило ощущение, что шею сжимает ошейник, железный обруч неизбежного, в которое я никак не хотел верить. — Но Сашка же может убедить мужа, что согласна? — хватался я, кажется, за соломинку. Потому что, кажется, всё шло по худшему сценарию.

Сашка же понимает? Должна понимать, что пока Барановский не оторвёт свой могучий зад от стула и не сделает так, чтобы меня выпустили, быть ей за ним замужем. И я не для того приставил к ней охрану и выделил юристов, чтобы эта сучка…

— Нет, — покачал седой головой адвокат.

— Почему?

Кровь отлила от лица.

— Потому что она не согласна.

— И что? — скривился я, не понимая.

Он развёл руками. Сбросив с колена ногу, которой всё это время покачивал, встал.

— Александра Игоревна не вернётся к мужу, потому что у них отношения с Иваном Дмитриевичем…

Что?! Меня словно ударили под дых.

— … и он скорее сядет сам, чем позволит ей не то, что вернуться — даже разговаривать с мужем, выслушивать его требования и оскорбления, и уж тем более подписывать какие-то бумаги не в её пользу. Если бы на её месте была Евгения Игоревна, вы бы…

— Стоп! Стоп!!! — рявкнул я и подскочил. — Не смейте сравнивать эту шлюху и мою жену! Не смейте даже их имена произносить рядом! Она же… — я выдохнул. И согнулся, вдруг почувствовав всё сразу: как подступила тошнота, рот наполнился слюной, кабинет поплыл перед глазами, и бок не заныл, взорвался болью.

Дурацкая привычка подскакивать! Дурацкая.

Я медленно сел обратно на лавку.

— Ясно, — я кивнул, уперев голову в ладони согнутых рук, и закрыл глаза. — Это Иван попросил вас озвучить мне его ультиматум? Значит, теперь все свои… пожелания Александре Игоревне я могу передавать только через него?

Сука! Кто бы мог подумать! Кто бы мог представить, что он и Сашка… Что именно сейчас… Что мне придётся…

— Сергей Анатольевич!

Я услышал голос адвоката как через вату, но глаза всё же открыл.

— Да.

— Простите, если я выразился некорректно. Он не предъявлял никаких ультиматумов. Скорее просил понять его чувства, поставить себя на его место. Узнать, как бы поступили вы.

— Не спрашивайте, как бы поступил я на его месте, — качнул я головой. — Мне бы на своём месте разобраться.

На лбу проступила испарина. Я вытер её рукой и сглотнул пересохшим горлом.

— Вы позволите личный вопрос? — он достал из кармана и протянул мне пластиковую бутылку воды.

— А разве вы не мой адвокат? Мы разве не дошли с вами до такой степени откровенности, что вы могли бы и не спрашивать?

— И всё же этот вопрос по моим этическим соображениям мы не обсуждали, — он дождался пока я сделаю пару глотков. — Почему вы взяли на себя его вину? Ведь стреляли не вы…

— Я убил его отца, Валентин Аркадьевич, — вернул я бутылку. — Забрал у жены мужа, у ребёнка — отца. Я не мог забрать у этой женщины ещё и сына. Просто не мог, — потряс я головой. — Иван бы не выстрелил, если бы это не касалось меня. Но парню не хватило буквально доли секунды, пару лишних букв, короткого вздоха на то, чтобы захлопнуть тому козлу пасть вовремя. Он принял решение моментально. Но пока выхватывал пистолет, Сагитов уже сказал то, что я не должен был услышать. И всё оказалось напрасно: я услышал, а мудак сдох с пулей между глаз.  Иван бы сел, потому что не собирался ни на кого перекладывать свою вину. Но я мог ему этого позволить. А теперь…

Я снова потряс головой. Иван и Сашка?!

И больше никакой надежды на Барановского?

Блядь! Это была не просто жопа. Не просто пиздец. Это был полный, окончательный и бесповоротный пиздец, из которого мне уже, видимо, не выбраться.

— А что именно вы услышали? — закрутил адвокат горлышко бутылки пробкой, но оставил её на столе.

— Что моя дочь жива, — тяжело вздохнул я, сквозь давящую боль в груди.

— Ваша дочь?! — пришла очередь адвоката пучить глаза. — Но как? Почему? Ради чего? Зачем?! — сыпал он вопросами как из рога изобилия. — Зачем было столько лет скрывать, что ваша дочь выжила? Зачем было сейчас затыкать Сагитову рот?

Мы уставились с ним друг на друга как два барана.

А ведь и правда, — я медленно вдохнул, расправляя плечи, — зачем?

Хотя вот именно этот вопрос, в данный конкретный момент меня беспокоил меньше всего.

— Ну раз преступный сговор нам уже вряд ли светит, а свидетельские показания Ивана Артемьева давно запротоколированы в деле, может, пригласите мне его поговорить? — усмехнулся я, имея в виду, что раз выбраться отсюда мне уже вряд ли светит, то какая на хуй разница.

— Не могу, — покачал головой адвокат. — Ведь он идёт как единственный свидетель, который может подтвердить, что вы защищались. А если выяснится, что вы с ним говорили после предъявления обвинения и до суда, то мы останемся ни с чем, — пояснял он так, словно и правда была какая-то надежда меня вытащить.

— Чёрт! Ну ладно, подожду, лет семь-десять, — выдохнул я. — Сколько вы надеетесь скостить, если судья поверит во всю эту чушь с обороной?

— Надеюсь, много, — мазнув по мне серьёзным неулыбчивым взглядом, он убрал бутылку с водой в карман. — Будут ещё какие-нибудь указания, Сергей Анатольевич?

— О, да, — кивнул я, приглашая его присесть.

Адвокат долго и подробно делал пометки, записывая мои пожелания, то и дело мотая головой, но воздерживаясь от комментариев.

— Да, юристы всё подготовят… И это тоже сделаем, — захлопнул он блокнот и встал. — К сожалению, вы правы, Сергей Анатольевич. Как бы ни неприятно мне было вам это сообщать, — он тяжело вздохнул, — в той папочке, копию которой мне передал господин Шувалов, за вами тянется такой кровавый след, что даже если по этому делу вас оправдают… — он неутешительно покачал головой.

— Да знаю, — я мотнул головой, — упекут пожизненно.

— Считаю своим долгом предупредить, что я не всесилен, — тяжело вздохнул он.

— А вы думаете, я бы связывался с Барановским, если бы не знал, что сенаторская неприкосновенность — мой единственный шанс?

— Не будем пока сбрасывать со счетов эту возможность, — явно постарался меня ободрить адвокат, хотя до улыбки, пусть и натянутой, не опустился. За это я его и уважал — за правду без соплей и ненужного унижающего оптимизма.

Я понимающе кивнул: ну вот я и в жопе. В полной, абсолютной, непроглядной заднице, выхода из которой у меня нет.

— Вы знаете, я никогда не позволяю себе давать вам советы. Обычно я просто отвечаю: если сделать так, то будет так, а если так — то эдак. Но, если позволите, сегодня дам, — он смотрел на меня в упор. — Если вам предложат свободу, на каких бы то ни было условиях — выполните эти условия.

Я на секунду прикрыл глаза, стиснув зубы до боли, до вспухших желваков, до хруста. А потом медленно разжал.

— Спасибо за совет.

Он сдержано кивнул.

— И… Валентин Аркадьевич, как бы там ни сложилось дальше, сделайте для меня, пожалуйста, ещё кое-что…

— Конечно, Сергей Анатольевич, — остановился он с готовностью.

— Устройте мне, пожалуйста, свидание с женой. Пусть короткое, но личное. Не хочу сообщать плохие новости в трубку. Не хочу, чтобы наша последняя встреча была через стекло.

— Я постараюсь, — кивнул он понимающе и больше не добавил ни слова, провожая меня взглядом.