Глава 18. Евгения

Не знаю, как я досидела до конца занятий.

Сколько раз позвонила Сашке — она так и не взяла трубку.

Потеряв всякую надежду поговорить с сестрой, я спустилась, думая, как обычно увидеть Ивана. Но в вестибюле меня ждал Антон.

— Её телефон остался дома, — он показал мне Сашкин аппарат.

— А её охрана? Иван?

— Охрана с ней, не волнуйся, всё в порядке. За Иваном мы не следим, он большой мальчик, сам знает, что делать, — хмуро ответил Антон.

— Ты знал да, что это он стрелял в Сагитова, а не Моцарт?

— Если бы я знал! — он придержал для меня тяжёлую дверь.

 Очередной день без Моцарта, встретил нас ярким солнцем и холодным осенним ветерком. Я была рада, что Антон пришёл за мной пешком. До дома от универа было всего несколько кварталов, и у нас была эта редкая возможность прогуляться, возвращаясь домой.

— Только это бы вряд ли что-то изменило, — намотал мне Антон на шею свой шарф, согретый его теплом: прогуляться я была не против, только не была готова, что так холодно. — Твоего мужа разве переубедишь, если он что-то решил? А он решил взять вину на себя.

Дурак. Или дебил. Или идиот. Не знаю, какое слово Бринн не произнёс — мотнул головой он очень выразительно.

— Думаю, он просто знает куда больше, чем мы. И почти никогда не принимает необдуманных решений.

— Но это же не значит, что он никогда не ошибается, — с досадой всплеснул руками Бринн. — Так вот — этот тот самый случай. И мне очень жаль, что он так решил. Я говорил с адвокатом — Ивана бы оправдали. У него разрешение на ношение оружия. У него идеальный послужной список. Орден мужества. Херова туча боевых ранений и наград. Охрана президента в анамнезе — а туда кого попало не берут. А Моцарт… — Антон резко выдохнул.

Он переживал за него, кажется, больше меня. И злился, как и все, злился от бессилия.

— Что толку уже об этом говорить, Антон. Адвокат обещал, что и Моцарт не просидит в СИЗО больше двух недель, а он там уже месяц. То, что Ивана бы оправдали — тоже не факт.

— Но если сейчас Иван решит сесть вместо него, то скорее посадят их обоих, чем Моцарта выпустят.

— Если это и был его запасной план, надеюсь, он этого не сделает, — вздохнула я. — Но я, знаешь, о чём подумала? — я взяла Бринна под руку. — Руслан сказал, что Моцарта всё равно не выпустят, пока он не отдаст то, что от него хотят. И даже если отдаст — не выпустят. А что если это будет не у него?

— В каком смысле? — нахмурился Бринн.

— Я же правильно поняла, что разговор шёл про те ценности, которые ваш отец спрятал в музее?

— Думаю, да. А ещё про «Секрет», то шпионское оборудование, про которое я тебе рассказывал. Его придумал Руслан. И Руслана пытались подкупить, чтобы получить «Секрет» в обход Моцарта. Но все коды доступов только у Мо.

— А сервера разве не сожгли? Те, куда поступала вся информация, обрабатывалась, хранилась? — остановилась я.

— Ну-у-у, да, можно и так сказать, — замялся Бринн под моим внимательным взглядом и потянул идти дальше. — Но это же не значит, что её нельзя восстановить. Так что с теми ценностями, что спрятаны в музее? — перевёл он разговор на интересующую меня тему, и я не стала настаивать на ответах. Потом расспрошу что там у нас на самом деле с серверами.

— Я подумала: а что, если мы эти ценности из музея заберём?

— Как? — удивился Бринн. — Их даже Моцарт не может забрать, потому что нужны правильные номера, нужен шифр, нужен доступ… Подожди! — теперь остановился он и уставился на меня. — Твоя мама!

— Да, моя мама работает в том самом музее. И я скажу тебе больше. Под одним из инвентарных номеров — была монета. Под вторым — скрипка, её Моцарт продал много лет назад. Его мама сама её принесла, когда он учился в музыкальной школе. А одна из четырёх картин — Ван Эйк. Его моя мама уже нашла.

Он округлил глаза и открыл рот… Но я не позволила себя перебить.

— У тебя всё ещё фотографическая память?

— Вроде да.

— Значит, ты сможешь восстановить записи с того листка с детскими каракулями, который Моцарт сжёг?

— Легко. Честно говоря, мне кажется, он его только затем мне и показывал, — усмехнулся Антон.

— Значит, мы узнаем шифр на Ван Эйке, сравним его с тем, что есть на листке и…

— … попробуем расшифровать остальные? — буквально выкрикнул он. — А потом…

— … достанем с этого долбанного музея, всё, что ваш отец там спрятал и…

— … потребуем, чтобы Моцарта выпустили.

Перебивая друг друга, дополняя, продолжая, мы словно гнались за собственными мыслями, что нас опережали.

— А твоя мама согласится?

— А давай мы прямо сейчас у неё и спросим!  Машина в гараже? — крикнула я.

Мы рванули бегом.

С крутой лестницы в несколько ступенек Бринн сбежал первым. А я, замешкалась: наступать на каждую ступеньку или шагнуть через одну, в итоге оступилась, потом споткнулась и чуть не растянулась в полный рост.

Антон едва успел меня подхватить.

Рванулся навстречу. Поймал. Прижал к себе.

— Что же ты под ноги не смот… — выдохнул он и вдруг осёкся.

Наши лица были так близко, когда я повисла у него на шее, тяжело дыша. Меня обожгло его горячее дыхание. Щека скользнула по щеке.

Он отклонился, чтобы на меня посмотреть, когда вдруг оборвался на полуслове. И уставился на мои приоткрытые губы, так и не договорив.

Но и я ничего не могла сказать. Глядя на его шею, на скользнувший под кожей кадык, когда он сглотнул. Вдруг ощутив силу его рук, ширину плеч, жар тела, тесноту объятий и запах кожи. Такой тёплый, такой родной, знакомый запах. Смутилась, вдруг ощутив, что сердце рванулось вскачь. А мысли совсем не праведные и абсолютно не платонические заставили меня покраснеть. Меня бросило в жар (и вовсе не из чувства благодарности). Щёки вспыхнули, но стук его сердца и сбившееся дыхания я услышала прежде, чем поняла, что, прижимаясь к Бринну всем телом, всё ещё вешу в воздухе.

 Он осторожно поставил меня на землю. Убрал руки.

 И покаянно выдохнул, опустив голову:

— Прости.

Волосы упали на лоб. На рельефных скулах проступили желваки.

Чёрт побери! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Он такой красивый! Я словно первый раз его увидела, вдруг осознав эту бесспорную мужскую красоту. И едва сдержалась, чтобы не коснуться его лица, словно вылепленного рукой искусного скульптора. Этих твёрдых скул, упрямого подбородка, высокого лба.

Не могла отвести глаз. И не знала, что сказать, видя м̀уку, что заставила его извиниться, а сейчас стискивать зубы и молчать.

Вихрем взметнулись в голове мысли, подсовывая обрывки наших разговоров, смеха, взглядов, нечаянных касаний… Неважно, люблю я её или нет. И кого люблю… В груди заныло.

Нет, нет, нет, нет. Всё это пустое. Всё это просто мои гормоны. Мы друзья. Мы…

Нет, нет, нет. Я бы поняла. Почувствовала, если бы он неровно дышал ко мне.

— Бринн, — прошептала я. — Ты сказал: неважно кого я люблю. Это как-то связано… со мной?

Он усмехнулся, неожиданно смело подняв на меня глаза. Пронзительно серые, с голубым стальным отливом как у Моцарта. Поправил шарф на шее, закутывая меня потеплее.

— С тобой? — он смотрел на меня молча пару секунд (таких долгих и мучительных секунд, что, затаив дыхание, я успела подумать всё что угодно, даже, что он скажет «да»), а потом уверенно покачал головой. — Нет. Не связано.

Я с облегчением выдохнула.

— Прости. Господи, это было так глупо. Не знаю, что на меня нашло. Я почему-то…

— Жень.

— … даже не знаю почему я об этом подумала.

— Жень! — остановил он поток моих никчёмных оправданий. — Не надо.

— А ты уже сделал Эле предложение? — подняла я на него глаза.

— Не успел.

Но я смотрела словно сквозь него.

И видела то, что совсем не хотела видеть.

Его взмокшая шея. Прилипшие ко лбу волосы. Голые, бугрящиеся мышцами плечи. Его резкое, частое дыхание…

 — Если мужчина закрывает глаза, значит, он думает не о той женщине, с которой занимается сексом.

— Эля, не говори ерунды.

Его горячий шёпот. Судорога, что прокатилась по обнажённому телу. Стон, что он подавил. И её смех:

— Ты знаешь, что ведьмы, когда напиваются, звонят своим будущим?

— А некоторые даже приходят и убедительно сообщают им об этом, — скатился он на подушки. Блаженно вытянулся. Закрыл глаза.

— Я просто знаю, что буду твоей женой. К чему бегать от неизбежного.

— И где я сделаю тебе предложение? — улыбнулся он.

— В больнице, — равнодушно пожала она плечами.

— А что ты будешь делать в больнице?

— Важнее, что там будешь делать ты.

— И что же?

— Пытаться убежать от себя…

 — Жень!

Его голос заставил меня тряхнуть головой и очнуться.

Так вот откуда он знает, что Эля примет его предложение.

— С тобой всё в порядке?

— Да. Проклятые ведьмы! — выдохнула я и отмахнулась от видений, как от роя назойливых мух. Хотя, признаться, я уже стала к ним привыкать. Мне даже нравилось. Я даже подумала: а может, быть немного ясновидящей не так уж и плохо? — Кирка дала мне какой-то чай, и теперь я всё время вижу странные вещи. А ты знаешь про «Детей Самаэля»?

 Антон выразительно кивнул:

— Чего я только теперь не знаю.

И я охотно ему поверила.

Всю дорогу мы с Бринном обсуждали тайные общества.

А с мамой оказалось договориться настолько просто, что я даже растерялась.

— Я же сама всё думала, думала об этом, — как обычно накрывала она на стол, на радость Бринна заваливая его едой. — Особенно после того как услышала, что Сергею нужны деньги, а ваши счета арестованы. Не знала только, как тебе предложить, Сол…

Я остановила её рукой. С некоторых пор я не выносила своё детское прозвище.

— Что предложить?! Принести Ван Эйка из музея?

— Конечно. И продать, — села она напротив Антона, любуясь как он засовывает за обе щеки голубцы, щедро политые сметаной. Он больше мычал от удовольствия и кивал, чем принимал участие в нашем разговоре.

— Продать?! Мам, она же ворованная.

— Сол… Детка, это неважно. Если найти хорошего агента и выставить картину на закрытом аукционе, то тех печатей, что в прошлом веке наставил Эрмитаж будет достаточно и для хорошего провенанса, и для достойной цены, а в том, что она подлинная, у меня нет никаких сомнений. Конечно, это будет не так быстро, как хотелось бы, но деньги, что нужны Сергею сейчас, можно ведь занять.

— Мама, деньги Сергею уже нашли. Сейчас проблема не в этом, — не знала я как же сказать ей про Барановского, про Сашку. И стоит ли. Мама расскажет отцу, а отец, если не вмешается, то опять поймёт всё по-своему, и кто его знает, чем это обернётся.

Сейчас я боялась даже дышать в ту сторону и думать, чем может закончиться срыв сделки с Барановским. Предпочитая думать о том, что могу сделать я.

— Но когда Сергей выйдет, разве ему не понадобятся средства? И немалые. На восстановление гостиницы, оплату долгов, ремонт сгоревшего завода, если его счета не разблокируют?

Вот за что я сейчас была маме особенно благодарна, так за эту её абсолютную веру в то, что Сергей выйдет. За этот неукротимый оптимизм, с которым она говорила о том, что всё будет хорошо. За её неожиданное желание не просто посочувствовать, а помочь самый действенным образом.

— Средства ему очень понадобятся, ты права, — невольно вздохнула я.

На днях у меня как раз был непростой разговор с управляющим «MOZARTA». Как и ожидалось, на ресторан и гостиницу уже посыпались судебные иски, и ситуация требовала немедленного вмешательства. Я, конечно, должна поставить об этом в известность мужа, только толку: счета арестованы, он всё ещё в тюрьме. Но, я не собиралась отмахиваться от их нужд, это всё же огромный штат людей, что остались без работы, за которых, как жена владельца, я тоже несла ответственность. Всем нужна была ясность, поэтому я попросила собраться глав: гостиницы, ресторана, финансового департамента, обсудить ситуацию и озвучить мне не только проблемы, но и возможные пути решения, тогда я и озвучу их мужу.

— Только мне не справиться одной, — вывела меня из задумчивости мама.

— В каком смысле? — не поняла я.

Но пока я трясла головой, Бринн, как ученик на уроке, уже вытянул вверх руку, словно просился отвечать к доске, и потряс ей, жуя. С набитым ртом он смог произнести только два слова:

— Я согласен.

— На что? — с возмущением развернулась я.

Он поспешно прожевал, запил компотом, выдохнул.

— Согласен помочь вынести Ван Эйка из музея. Я же правильно понял, что это тяжеленная дубовая доска? А значит, без грубой мужской силы никак.

— Вы напомнили мне случай, связанный с пропажей другой знаменитой работы Ван Эйка, Антошенька, — прижала мама руку к груди, как всегда с лёту вспоминая какой-нибудь подобный случай. — Створку знаменитого Гентского алтаря похитил викарий храма, в котором стоял алтарь. И все думали, что он её вывез подальше и спрятал, а на самом деле он спрятал доску прямо там же в церкви, потому что элементарно не смог её поднять, — рассмеялась мама под наши вежливые улыбки.

Воистину увлечённые люди все немножко помешанные, как моя мама на своём искусстве. И, наверное, это и объясняло её некоторую оторванность от реального мира — она при малейших сложностях убегала в свой. Чем производила впечатление человека слабого и безвольного, хотя, наверное, просто была слишком ранима для этого мира, потому безоговорочно принимала волю мужа и не перечила. Но это её неожиданное предложение меня поразило.

— Мам, да погоди ты, — больше я испугалась последствий авантюры, которую она предложила, чем она сама. — Нам бы сначала на её инвентарный номер посмотреть. Мы хотим попробовать разгадать остальные.

«И вынести — всё», — нескромно, но прагматично подумала я.

— Ох, да это проще простого, — охотно подскочила она.

И быстрее, чем Антон успел доесть голубцы, вернулась с телефоном и листом бумаги, на который тщательно выписала номер сфотографированной картины.

— Женечка, они так похожи с Серёжей, — шептала мне мама, сидя в гостиной и глядя на гостя. — Сразу видно, что он его брат.

Антон, не откладывая в долгий ящик, с кружкой крепкого чая, чтобы не клонило в сон после сытного обеда, по памяти восстанавливать сожжённый Моцартом лист. А мы с мамой «шептались».

— Мам, ты удивишься ещё больше. Но он сын той самой Аллочки Вересовой, которая уволилась из-за скандала с монетой.

Мама всплеснула руками и прижала их к груди, сцепив в замок.

— А тот мужчина, который спрятал в музее Ван Эйка и монету — отец Сергея и Антона. Из-за него и случился скандал с Аллой.

— Но разве так бывает? — она хлопала глазами, переводя взгляд с меня на Антона и, выслушав всё, что я ей рассказала об этой истории, воскликнула: — Боже, как тесен мир! Как удивительно тесен мир.

И то, за что презирала маму Сашка — её бесхарактерность — вдруг открылось мне ещё с одной положительной стороны: она никого не осуждала. Ни отца за его снобизм, расчётливость и эгоизм, ни других людей, принимая их со всем их несовершенством и недостатками. Например, Сергея, с его криминальным прошлым, да отчасти и настоящим, или их с Антоном отца — даже не дрогнув при слове «воровство».

— Мам, слушай, я прошлый раз видела здесь графа Шувалова, — вспомнила я не сколько тот случай, когда его и правда видела, сколько бабушкины воспоминания, что навеял «волшебный» чай. — У вас с ним какие-то дела?

— С графом? — удивилась мама. — Так Андрей Ильич ведь купил бабушкину квартиру.

— Шувалов?.. Бабушкину квартиру?.. — выкрикнули мы с Антоном одновременно.

Он, конечно, первое, я — второе.

Я думала, Бринн так поглощён рисунком, что ничего не слышит. А он, засранец, оказалось, бдит.

— Елена Григорьевна, вы сказали: граф Шувалов? — он даже встал, подошёл.

Сел на низкий журнальный столик перед нами, чего мама, конечно никому не позволяла. Уточнение: никому до него.

Его вдруг ожесточившееся лицо мне совсем не понравилось.

— Да, Антошенька, — словно её обвиняли, а она не понимала в чём провинилась, растерянно посмотрела мама на меня, ища поддержки. — Женина бабушка, моя мама, была с ним хорошо знакома. Возможно, с этим была связана какая-то романтическая история: он был сильно младше, она хороша собой. Мама никогда не рассказывала, но судя по тому, как любила его задеть и отпустить какую-нибудь злую шуточку при каждом удобном случае, мне кажется, когда-то давно что-то между ними было, и с тех пор она его терпеть не могла.

— Она его презирала, а он купил её квартиру? — удивилась я.

— Давно? — ещё больше удивился и удивил своим интересом Бринн.

— Когда же это было, — постучала мама пальцами, припоминая. — Года три или четыре назад.

— Бабушка умерла, когда мне было тринадцать, — напомнила я.

— Квартира ещё простояла года полтора. Мы так ничего из неё и не вывезли, — вздохнула она.

— А почему не вывезли?

Я вспомнила, как любила приезжать в ту квартиру, заставленную старой мебелью и незаконченными картинами на мольбертах ещё при бабушкиной жизни. Да и потом, когда душа требовала чего-то незыблемого: вернуться в детство, в запах скипидара и малинового варенья, в уют оплывших свечей в больших подсвечниках и плюшевых пледов. Свернуться клубком в большом бабушкином кресле и поплакать. Я очень жалела, что бабушкину квартиру продали.

— Граф Шувалов предложил её купить именно так, со всеми бабушкины набросками, книгами, вещами и мебелью, сразу как она умерла. Пожалуй, это было его единственное условие, — пожала плечами мама, словно тогда ей не показалось это странным, а сейчас она даже не знала, как ответить на мой вопрос. — Она всё же была довольно талантлива, а он известный ценитель живописи и меценат. Он за её наследие приплатил и очень настаивал.

Дальше она могла не продолжать. Для моего жадного отца, что всегда недолюбливал тёщу, и она отвечала ему взаимностью, это, наверное, был главный аргумент: граф приплатил. И, скорее всего, сильно переплатил. Отец, наверняка, не мог упустить возможность нагреть руки. Ещё один плюс: не пришлось возиться с бабушкиным хламом. Хотя мама, отдать ей должное, долго сопротивлялась.

Так эти деньги и пошли прахом, добавила я от себя, ведь отец вложил их в чужой разрушенный особняк, подсунутый Моцартом. Отец так трясся над наследием своей семьи Мелецких, и так пренебрежительно обращался с прошлым Глебовых-Стешневых, что поделом ему.

А вообще, ну его. Хорошо, что он был в командировке.

— Андрей Ильич время от времени приносит мне то какие-то бабушкины наброски — помочь определить в каком году они могли быть сделаны, то страницы дневника — уточнить о ком, например, она могла сказать: «У этой Г. всегда была жопа на два унитаза, никогда не упустит возможность успеть и там и сям». Ты же знаешь, как она была остра на язык, — улыбнулась мама и воровато оглянулась в сторону отцовского кабинета, понизив голос: — Только, будь добра, детка, не говори отцу. Не хочу, чтобы он знал, что кому-то действительно интересны бабушкины бумаги. Уверена, отец бы просто вывез всё это на помойку и сжёг.

— Уверяю тебя, мама, он будет последним человеком, который что-то узнает от меня, — прижала я к груди руку. — Скажи, а ты слышала про её подругу? Она к сожалению, рано умерла, но, кажется, была замужем за каким-то лордом. Очень красивая, светловолосая, яркая, озорная, непоседливая. Бабушка рассказывала мне в детстве, — слегка приврала я об источнике своих сведений, — но тогда я не догадалась узнать даже её имени.

Мама подумала и покачала головой.

— Нет, детка. К сожалению, я такую не знала. Мама родила меня поздно, уже после тридцати, а всё, что она рассказывала тебе, явно случилось ещё до её замужества, при мне она те годы отчего-то никогда не вспоминала.

— А почему тебя интересует граф Шувалов? — повернулась я, когда Бринн, что всё это время слушал нас молча, протянул исписанный детскими каракулями лист.

— Потому что граф Шувалов и есть тот человек, что хочет получить вот это всё, — ткнул он в инвентарные номера, написанные над трогательным письмом папе:

«ДАРАГОЙ ПАПА ПИЕЖЗ К НА…».

— Граф Шувалов — тот мудак, который всё это устроил Моцарту?! — вытаращила я глаза, не сразу осознавая о чём только что сказал Бринн. — Из-за него не работают ресторан и гостиница? По его приказу сожгли склады? Его милостью арестованы счета и Моцарт всё ещё в тюрьме? Это он?! — я ошарашено повернулась к маме. — Он мог?

— Ох, детка, я не знаю, со мной он о Сергее никогда не разговаривал. Но, бесспорно, он очень влиятельный человек. Жёсткий, злой, властный. Гордый. Честолюбивый. И очень скрытный. Но, мне кажется, да, он бы мог, — задумчиво покрутила она на пальце кольцо. — И знаешь, Шахманов, помнишь, тот, что предлагад отцу деньги за эти картины, ведь тоже мог искать их для него.

— Значит, это Шувалову нужна украденная коллекция? — злорадно усмехнулась я. — Ну что ж, тем лучше. Дело за малым. Теперь мы знаем с кем имеем дело.

 — И я не знаю, как ты, — решительно согласился со мной Антон. — Но теперь я собственноручно во что бы то ни стало притащу из музея Ван Эйка. И спать не буду пока не расшифрую эту головоломку, и не найду всё остальное, — он ткнул в номер, что написала мама. — Есть предложения?

— Буквы не менялись, — кивнула я, пытаясь сосредоточиться. — Здесь тоже «Н».

— Нумизматика, — кинул Антон. — Этот номер принесла отцу моя мама. Под ним оказался византийский пентануммион.

— А это скрипка, — ткнула я в «МИ», музыкальные инструменты, потому что все остальные номера начинались с буквы «Ж» — живопись. И только последний на букву «Д». Его я показала маме. — Драгоценности? Документы? Деньги?

— Другое, — нацепив на нос очки, посмотрела она на инвентарные номера. — Буквой «Д» обозначается «Другое». То, что в архиве не могут отнести к какому-то определённому отделу.

— Значит, это может быть что угодно?

— Абсолютно непредсказуемые вещи, — согласилась мама. — Из того, что я помню, например, там хранится коллекция париков неизвестного владельца, отрезанный палец, сухая коровья лепёшка в форме какого-то загадочного символа, расколотый фальшивый бриллиант, купленный владельцем за баснословные деньги. Камень одно время выставлялся в ювелирной коллекции с шильдой, где была рассказана его поучительная, но печальная история: мужик убил жену, чтобы получить наследство и купить бриллиант, а камень оказался подделкой. Но места в зале для ценных экспонатов и так мало, чтобы держать разбитую стекляшку в бронированном помещении под охраной. В общем всё, чему достойного места не нашлось, хранят в «Другом».

— Значит, буквы верны и зашифрованы только цифры, — подвёл итог Бринн. — Надо подключить Руслана. Думаю, какая-нибудь простая последовательность в элементарной математической программке обязательно выведет нас на правильные.

По его нетерпеливому переминанию с ноги на ногу, было понятно: поехали! Чем быстрее мы с этим справимся — тем быстрее выйдет Моцарт.

И с мамой «брать Ван Эйка» они договорились уже сегодня. Она поразила меня очередной раз, когда сказала, что уже всё продумала. В музее как раз был выходной день, и либо нужно идти «на дело» сегодня, либо ждать целую неделю.

— Целой недели у нас нет, — уверенно и так спокойно, словно каждый день ворует картины, сказал Бринн.

Поэтому сразу и поехали.

Высадили маму у служебного входа музея, с той стороны, где находился вход в отдел научной экспертизы. Потом заехали купили в ближайшем антикварном салоне картину, которую вечером нужно будет поставить на место Ван Эйка.

И в ожидании назначенного времени вернулись домой.

Только когда дома в библиотеке Антон с Русланом стали параллельно щёлкать по клавишам клавиатур, подбирая шифры, коды и чёрт их знает, этих специалистов по информационной безопасности, что ещё, я села рядом — на диван в обнимку с Перси и кружкой чая — и, глядя на воодушевление, с которым парни перекидывались репликами, вдруг разволновалась.

Тем редким радостным волнением, когда вдруг понимаешь, что время тягостного ожидания прошло, мы двигаемся.

И самое главное: двигаемся в правильном направлении.