Глава 21. Моцарт

Видеть её было больно до рези в глазах.

Свет, что она излучала. Счастье, что дарила. Радость, что несла. Всё самое лучшее в моей жизни было связано с этой девочкой. Девушкой. Женщиной.

Тем горше было от того, что именно я, своей рукой должен его притушить, этот свет. Разбить ей сердце. И возненавидеть себя до скончания времён.

— Серёж! — бросилась она. Обняла. Прижалась. Зарылась лицом в мои грёбаные арестантские одежды.

— Душа моя, — обнял я её коротко: пластырь надо срывать быстро, и приподнял её личико за подбородок, чтобы она на меня посмотрела.

Она посмотрела.

И всё поняла.

— Только не говори, что ты сдался.

— Ни за что на свете я не сдамся, малыш. Но мне отсюда не выйти.

— Серёж, ещё рано говорить…

— Малыш, не перебивай, пожалуйста, у нас очень мало времени. Как мне ни горько, я должен тебе это сказать. Я заслужил каждый день в этих стенах. Заслужил слезами жён, хоронивших мужей, матерей, потерявших сыновей, детей, что прощались с отцами у могил.

— Не ты выбирал за них, — отшатнулась она. — Они сами выбрали кем быть, когда вступали в банду. И знали на что шли и обрекали свои семьи. Не ты должен за это отвечать. Если бы не ты их, то они убили бы тебя. Просто ты был умнее, хитрее и сильнее. За это не искупают вину!

Я выдохнул. Малыш, как же я не хочу сейчас с тобой спорить.

— Может быть. Но это правда. И это моя жизнь. Моя, но не твоя. Свою ты не должна потратить на то, чтобы хранить верность данным мне клятвам, и выбирать такую судьбу.

— Я её уже выбрала, Сергей! — упрямо вскинула она подбородок. — Когда сказала: и в горе, и в радости. И всё, что там к этому прилагалось.

— Нет, малыш. Потому что это я не сдержал своё слово, что буду защищать наш семейный очаг и оберегать тебя любой ценой. Буду твоей непробиваемой стеной. Там, где я буду ближайшие десять, а то и двадцать лет, эти стены будут вокруг меня. Быть надёжной опорой тебе я не смогу.

— Ну и что. Ты плохо меня знаешь. Я сильная, Моцарт, я справлюсь.

— Сильным буду я, а ты просто знай: что я люблю тебя навсегда. И ничто в жизни не изменит этого. Но я… — голос дрогнул, когда я поднял руки. Глаза предательски защипало. — Я отпускаю тебя, малыш.

— Нет! — выкрикнула она, давясь слезами. — Ты меня не отпускаешь! Ты меня прогоняешь!

— Пусть так. Тебе надо учиться жить без меня. Перестать думать, что всё могло быть иначе. Что у нас могло быть будущее. Забудь меня, малыш. И живи дальше, — сглотнул я чёртовы слёзы. — Пожалуйста. Постарайся. Так надо. Так будет лучше. Для всех.

Она больше ничего не говорила. Не кричала. Не спорила. Даже не вытирала слёзы. Просто молча смотрела на меня и всё.

И я просто смотрел на неё, стараясь запомнить каждую чёрточку её любимого лица, выжечь, вырезать, записать кровью и хранить в памяти до последнего вздоха.

— Емельянов, — громыхнула дверь.

— Сергей! — кинулась она. Обхватила. Прижалась.

— Не плачь обо мне, — прошептал я.

И… не обнял.

Подал руки за спину, подставив их под наручники.

Они с лязгом защёлкнулись.

Вот и всё.