Глава 20. Евгения

Как они меня только ни назвали. Дона Карлеона. Дона Моцарт. Крёстная мать. Мафиоза. Даже Королева преступного мира — Женька Ледяные глаза. В общем, зубоскалили всю дорогу.

Но я давно поняла: радостное возбуждение — это лучшее из настроений перед любым боем: будь то экзамен, публичное выступление или ограбление музея.

Мы разделились. Антон с купленной картиной пошёл первый, как и договаривались. Я — следом, спустя двадцать минут.

А Иван должен был прийти ещё минут через десять, когда картина Ван Эйка уже будет готова к «транспортировке».

Вошла в прихожую отдела научной экспертизы почти не волнуясь. Я была у мамы на работе сотни раз. Эти комнаты с распахнутыми крашеными дверями в разные стороны; заставленные приборами столы в отделе физико-химических исследований; огромные реставрационные мастерские с распятыми под штангами микроскопов шедеврами, требующими починки; резкие запахи из отдела химических технологий и фотолаборатория, где делали снимки экспонатов и оцифровывали их для нового электронного архива — всё это было мне знакомо, привычно, близко. Всё это был мой мир.

Мир древностей, искусства, истории, полный тайн и волнующих загадок.

— Мам! — заглянула я в пустое помещение, где стоял её рабочий стол и прислушалась: её голос звучал со стороны двери в архивы.

А когда она открылась, обомлела: чёртова доска и правда была тяжёлой.

Антон взмок и судя по тому, как напряглись мускулы на руках и он устал, вес шедевра был неожиданно больше, чем они думали.

Перед отъездом эти теоретики, конечно, загуглили и решили, что несерьёзный кусок доски размером восемьдесят на шестьдесят сантиметров, изрядно высохший за пять веков, будет весить не больше десяти килограммов. Но щит, что оттягивал ему руки, пока мама придерживала дверь, по моим ощущениям весил раза в два больше.

— Какой-то железный дуб, честное слово, — наконец прислонил он чёртов шедевр потемневшей краской к столу, упал на стул и вытер тёкший по лицу пот рукавом.

— Так, молодёжь, не расслабляемся, мы здесь не одни, — оглянувшись, мама подняла наверх трубу установки стереомикроскопа, кинула на столешницу под ним большой лист плотной бумаги, предназначенной для конвертирования картин. Только капельки пота, что выступили над верхней губой, и частое дыхание выдавало, как она волнуется.

Подозреваю, она была в ужасе, даже в обмороке, но адреналин, бурлящий в крови, делал её бесстрашной и очень деятельной.

«Моя мама!» — с гордостью подумала я.

Как поступить с картиной дальше было понятно без слов. Грубая мужская сила с маминой помощью водрузила на бумагу доску рисунком вниз, аккуратно и бережно — древность ценная как никак.

И Бринн едва успел снять чёрный рабочий халат, когда скрипнула дверь и по коридору прозвучали шаги.

— Ой, Лена, ты ещё здесь? — заглянула в кабинет мамина коллега, как назло известная сплетница. — А я смотрю — свет. Думаю, кто ещё кроме меня вышел в выходной. — Женечка! — всплеснула она руками, увидев меня и раскинула бы их, чтобы меня обнять, да только была в испачканных краской нарукавниках и таком же рабочем фартуке, а потому ограничилась тошнотворными комплиментами.

Как я выросла да похорошела. Как замужняя жизнь мне к лицу. Как она мне сочувствует и бла-бла-бла, рассыпалась она в любезностях, зыркая маленькими хитрыми, как у зверька, глазками по сторонам, пока они не остановились на ещё не спелёнатой картине.

— А это у тебя что? — ринулась она к столу со стереомикроскопом, удивлённо вскинув брови.

— Кстати, брат моего мужа, Антон Бринн, — толкнула я Антоху наперерез ей, как на амбразуру. — Оксана Евгеньевна глава службы реставрации музейных ценностей. Жаль, что ты не пошёл учиться на реставратора, Антон, с твоей фотографической памятью цены бы тебе здесь не было. Правда, Оксана Евгеньевна?

— Ох, это редкий дар — такая память. С ней, уверена, вы в любой области будете востребованы, — ловко обогнула она Бринна и склонилась над изнанкой доски, ткнув свой острый нос в остатки какой-то бумажки. — Это, случайно, не Эрмитажа ли печать?

Твою мать!

Она за уголок, откинула загнутый мамой на картину лист и склонилась ещё ниже, буквально обнюхивая картину.

— Эрмитажа, — невозмутимо кивнула ма. — Только не настоящая. Скипидар чувствуешь? Даже не выветрился ещё. Совсем свежая подделка.

Та покрутила носом.

Потом с недоверием посмотрела и даже обнюхала свои нарукавники.

— Да что я могу чувствовать, я же вся в краске.

Но не сдалась. Может, нос её и подвёл, но глаз-то был намётан. Она нащупала висящие на груди очки, нацепила на нос. И снова склонилась.

— Какая на редкость хорошая работа, — повела она пальцами по стыкам досок.

Бля-я-ядь!

Мы дружно склонились вместе с ней. И я честно посматривала на тяжёлый латунный канделябр, стоящий на соседнем столе, не зная, как ещё от неё избавиться, когда мама вдруг сказала:

— Что там слышно о Загорском?

Я видела, как незаметно она вытерла испачканные, видимо, тем самым скипидаром пальцы о ненужный листок, оставив жирные следы, смяла его и кинула в урну.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— О Загорском? — удивилась Оксана Евгеньевна и вдруг распрямилась. — Так ты разве не знаешь? Всё, уходит он.

— Как? — всплеснула мама руками. — Он же был бессменным директором музея лет… — она задумалась. — Когда я пришла сюда молодым специалистом он уже был директором. И с той поры минуло ещё тридцать с лишним лет…

— Так вот уже и пора, — к нашему облегчению, сняла она очки и понизила голос, доверительно склоняясь к маме. — Уж не знаю, сам он уходит или его «ушли», но, ходят слухи, новый директор выходит на днях. И хочет начать с архивов. В первую очередь перетрясти все запасники, сделать новые выставочные залы. Ох, боюсь, у нас работы добавится!

— Новые залы? — проворно заворачивала мама края бумаги на картине. — Да что ты говоришь? А какие?

— Точно я не знаю. Но, говорят… — она склонилась ещё ниже к её уху, и я не слышала, что именно она сказала, зато хорошо видела мамин кивок в сторону бухты шпагата.

Едва успела передать ей конец, когда за моей спиной вежливо кашлянули.

— Добрый вечер!

— Иван Дмитриевич, — встрепенулась мама в сторону вошедшего. — Я как раз заканчиваю с вашей картиной. К сожалению, должна вас огорчить…

Любопытная тётя вскинула брови, поджала напомаженные губки, и нашла для своего пристального изучения новый арт-объект, а точнее произведение искусства — нечто на стыке совершенной античной скульптуры и современной живописи — с идеальным разворотом плеч и яркими синими глазами, подведёнными двойными рядами рестниц, словно углём.

— Да, к сожалению, — перебила она маму, и, приосаниваясь, подошла к Ивану, — совсем-совсем новодел. Елена Григорьевна, думаю, уже подготовила вам подробное заключение. Но, если будут какие-то вопросы, можете обратиться напрямую к нам в отдел реставрации, — движением фокусника извлекла она из кармана фартука визитку и протянула.

— О! Спасибо… Оксана Евгеньевна, — прочитал Иван и поднял на женщину глаза. — Всенепременно.

— Всенепременно? — ржали мы в голос, затаскивая картину в мамину квартиру.

Я открывала и держала двери. Иван с Антоном несли, шурша бумагой.

Мама, чтобы не вызывать лишних подозрений, осталась ещё попить с любопытной коллегой чайку и разузнать подробнее последние новости.

— Тебе не кажется, что эта внезапная смена руководства музея тоже касается коллекции Вальда? — в машине по дороге домой спросила я Антона.

— Даже мне так кажется, — ответил Иван.

— Шувалов сам решил найти то, что спрятал наш отец? — Бринн.

— И не успокоится, пока не раздобудет всё, что ему надо, — согласился Иван. — Граф входит в попечительский совет музея. Совет хоть и носит рекомендательный характер и не вправе вмешиваться в музейную деятельность, но это деньги, это спонсоры. А деньги в искусстве всегда решали всё.

Я не могла с ними не согласиться.

Не скрывая радостного возбуждения, что ещё кипело в крови после нашей первой удачи, мы поднялись к Руслану, понимая, что расслабляться пока рано. И головоломку надо расшифровать как можно быстрее, иначе смена руководства может сильно нарушить наши планы.

Всё веселье сняло как рукой, когда в библиотеке нас встретил адвокат.

Его и прежде суровое лицо, сейчас особенно не предвещало ничего хорошего.

— У меня не самые лучшие новости Евгения Игоревна, — встал он мне навстречу. — Как вы знаете, в пятницу у нас суд. И, вероятно, к делу будут приложены новые эпизоды.

Всё похолодело у меня внутри.

— Какие эпизоды?

— Доказательства некоторых совершённых Сергеем Анатольевичем проступков семнадцатилетней давности, — явно подбирал он менее болезненные для меня формулировки, — против которых у защиты нет аргументов.

— Изнасилование? — догадалась я. — Но Настя жива, она в монастыре. Она может дать показания! Может доказать, что он этого не делал! Дело было сфабриковано!

— Жень, — обнял меня за плечи Бринн.

— Это один эпизод. Но ещё есть убийство Вадима Лукьянова…

— Недоказанное, — ответил Бринн. — Его тоже совершил не Моцарт.

Но адвокат его словно не слышал:

 — ...Дмитрия Давыдова и членов его банды, свидетелем которого является упомянутая Анастасия. Если её, как свидетеля, вызовет сторона обвинения…

— Нет, — вырвалась я, не желая верить, что это на самом деле происходит. — Нет!

— Мне жаль, — склонил голову адвокат. — Но мне удалось договориться о короткой встрече. Завтра вы можете повидаться с Сергеем Анатольевичем. Боюсь, ни до суда, ни после это уже вряд ли будет возможно.

Он коротко кивнул и вышел.

— Нет, нет, нет! — металась я по комнате. — Завтра вторник. Суд уже в пятницу. Мы должны что-нибудь сделать. Да делайте уже что-нибудь!

— Жень, мы делаем. Делаем, — в который раз поймал меня Бринн. Остановил. Прижал к себе. — Мы что-нибудь обязательно придумаем.

— Мы должны убедить Барановского! И мы можем пойти к Шувалову… Нет, Сашка… — я посмотрела на Ивана. Проклятье! — Да и Шувалов… Пока у нас ничего нет, сделаем только хуже…

— У нас есть и другие варианты, Жень, — встал Иван. — Мы не хотели говорить тебе заранее, чтобы не обнадёживать, но… — он резко выдохнул. — В общем, я сегодня был у президента. Помнишь, Барановский упомянул, что тот может по своему усмотрению назначать и снимать сенаторов.

— Ты встречался с президентом? — замерла я.

— Можно сказать, мне повезло. Но я не зря три года работал в его охране. У меня там остались друзья. Парни мне помогли. А президент… в общем, он мне немного обязан.

— Подозреваю, жизнью? — усмехнулся Бринн.

— Вроде того, — скромно потупился Иван. — Это неважно. Важно, что мы договорились. И он обещал… сделать всё, что в его силах.

Я выдохнула. И, наконец, села на диван.

— Конечно, это не значит, что он что-то сделает?

— Он человек слова, — упрямо покачал головой Иван.

— Но даже если сделает и назначит Сергея сенатором, — взъерошил волосы Бринн, — сенаторская неприкосновенность Моцарта останется под вопросом. Ведь надо, чтобы минимум сто один сенатор проголосовали за её сохранность, когда прокуратура заявится в Совет Федерации и озвучит обвинения. А у нас нет возможности подкупить сенаторов.

— Над этим мы уже работаем, — торопливо подал голос Руслан со своего неизменного места из-за мониторов.

— Мы не сдадимся, Жень! Не сомневайся, — покачал головой Бринн.

— В вас я не сомневаюсь, — вытерла я непрошенные слёзы.

Главное, чтобы не сдался Моцарт.

Но именно эта мысль первой пришла мне в голову, когда на следующее утро я увидела его в камере для допросов.