Глава 27. Евгения

— Да куда ты так несёшься? — догнал меня в пустом вестибюле клиники Бринн.

— Не знаю, — притормозила я у лестницы и стала подниматься не торопясь. — Просто у меня такое чувство, что, если я хоть на секунду остановлюсь, он умрёт или случится ещё что-нибудь непоправимое.

— Единственное, что случится — ты упадёшь без сил, — укоризненно покачал головой Антон. — А Моцарт выйдет и прибьёт меня за то, что я это допустил.

 — Не ссы, не прибьёт, — толкнула я его плечом в знак благодарности, что не давал мне пасть духом. — Ты так и не сделал Эле предложение?

— Ты думаешь сейчас это было бы уместно? — хмыкнул Бринн.

— Ну-у-у, как видишь, Сашке с Иваном уместно.

Он сделал вид, что подавил рвотный позыв.

— На них невозможно смотреть.

— Поверь мне, когда ты только начал встречаться с Элей, вы выглядели так же. Сосались на каждом углу, — засунула я два пальца в рот.

— А вы с Моцартом прямо вели себя целомудренно! Он даже глазами съедал тебя так, что все стыдливо отворачивались. А ты…

Мы спорили всю дорогу, припоминая друг другу всякие мелочи.

— А помнишь?.. — начинала я.

— А сама то!.. — подхватывал Бринн.

Так мы и поднялись на нужный этаж, пререкаясь.

Так оба и замерли у пустой Элиной палаты, где шла влажная уборка.

— Так выписалась она, — объяснила нам санитарка, вытаскивая в коридор ворох грязного белья.

— Когда? — спросила я.

— Так сегодня. Пару часов назад.

У меня все похолодело внутри. И Бринн заметно побледнел.

Если Эля ещё вчера сидела в эластичных бинтах, равнодушно смотрела на происходящее одним глазом и никуда не собиралась, а сегодня подорвалась, никому ничего не сказав, значит что-то случилось — прочитала я по его лицу.

Схватив Антона за руку, я с трудом дошла до кушетки в коридоре.

— Жень, ещё ничего неизвестно. Мало ли что ей пришло в голову. Мало ли куда она подалась, — успокаивал меня Бринн, ежесекундно набирая её номер.

Но заблокированный телефон тут же сбрасывал звонок.

— Проклятье! — едва не вышвырнул он свой бесполезный аппарат в мешок с мусором.

— Но с ней же всегда так, да? — смотрела я на него с надеждой.

— Да, черт побери! Всегда! — саданул он кулаком в стену.

Тот же самое он сделал у другой стены…

И в её квартире.

В её пустой квартире, куда мы поехали после больницы.

Домой Эля не возвращалась.

Мы обзвонили всех, кого могли.

От адвоката прилетело сообщение: «Простите, занят, не могу говорить». Видимо, был на заседании суда — ему и кроме Моцарта было чем заняться.

— Нет, Эля ничего мне не говорила, не звонила и не приезжала, — ответила Кирка. — Мне жаль, но я ничем не могу помочь. С такой силой дара, если она закроется, даже никто из наших не сможет узнать где она.

Антон позвонил домой: у нас её тоже не было. И он совсем сник.

— Давай видеть плюсы, — теперь собралась я и пыталась успокаивать Бринна, видя его отчаяние. — Раз она встала и ушла, значит, отлично себя чувствует. Может ходить. А ещё, — я налила воды из стоявшей в пустом холодильнике бутылки, — кажется, она врушка.

— Ты о чём? — рассеянно обернулся Бринн.

— О том, что она сказала: ты сделаешь ей предложение в больнице. Но это не случилось. Ты не сделал. Она сбежала.

— Она ещё может вернуться. В больницу, — засунул Бринн руки в карманы, напряжённо раздумывая.

— Тогда ты будешь полным идиотом, если не передумаешь. И никто тебя не осудит. Сам видишь, как это просто: дал клятву — забрал клятву, — горько усмехнулась я, посмотрев на обручальное кольцо на своём пальце.

Отхлебнула из стакана воды и чуть не поперхнулась, когда в тишине кухни раздался звонок.

Звонили с номера, который даже не определился.

— Здравствуйте! Женя? — назвал мои имя незнакомый женский голос.

— Да, — сглотнула я. Боясь дышать. Не зная, что думать.

— Это Валентина, доктор из СИЗО.

Ноги подогнулись сами. Бринн едва успел меня подхватить и усадить на стул.

— Он жив?.. — с ужасом прошептала я.

— Да, да. Простите, что так вас напугала, — заволновалась женщина. — Он жив. И чувствует себя куда лучше, чем сообщают вашему адвокату. Рёбра, конечно, сломаны, но угрозы жизни нет. Кровотечение в лёгком прекратилось самостоятельно. Он в сознании, дышит тоже сам. На обезболивающих, конечно, и на снотворном, но это временно. Сильно не переживайте. Денька три-четыре ещё отлежится, и к понедельнику я разрешу вставать…

Она что-то ещё говорила, кажется, какие-то ободряющие слова, но я её почти не слышала.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Он жив, он поправится, всё будет хорошо — отбивало моё сердце громким стуком.

— Спасибо! Всего доброго! — ответила я на автомате, когда она попрощалась.

Уронила руку с телефоном на колени и повернулась к Бринну.

— Я слышал, — кивнул он.

— Господи, — вытянулась я на стуле, откинув голову к спинке. — Неужели скоро всё это закончится?

— Очень надеюсь, — с облегчением выдохнул Бринн, намеренно облил лицо, потом допил остатки воды прямо из бутылки.  — Ну что, теперь куда? — мотнул головой, не вытираясь, а просто стряхивая с себя воду.

— А вот теперь можно и в гостиницу на заседание, — решительно встала я. — И Элька твоя нам со своими прогнозами теперь ни к чему. Мы и так всё знаем. И вообще у нас всё схвачено. Мы молодцы! — подставила я ему кулак.

 — Мы банда! — Бринн легонько стукнул по нему своим, улыбнулся.

Мы поехали в гостиницу.

За большим столом кабинета, где обычно собирал заседания Моцарт, людей оказалось куда больше, чем я думала.

И «заседали» мы куда дольше, чем я рассчитывала.

Недосып и усталость давали о себе знать: в голове стоял гул, в глаза словно песка насыпали, а вопросы всё не кончались.

— Я поняла, — останавливая очередную тираду главного бухгалтера, я подняла руки. — Мы не можем просто так взять деньги и раздать клиентам долги, — покосилась я на стоящую у ног Ивана сумку. — Бухгалтерии нужны документы, счета, банк, проводки, — повторила я за этой женщиной дюже вредной, как говорил про неё Моцарт. То, что она подробно несколько раз разжевала, даже я, далёкая от бухгалтерии, уже сообразила. — Мы приличная организация, ответственные налогоплательщики, поэтому должны соблюдать законы, и белая бухгалтерия превыше всего, — кивнула я, чувствуя непреодолимое желание положить голову на стол.

— Мы можем попробовать создать фонд, — неожиданно предложил мужик из финансового департамента, имя которого я к стыду своему не запомнила, а потому звала его просто Подтяжки — он скинул пиджак и расхаживал по кабинету, демонстрируя белоснежные резинки с золотыми застёжками на синей в белый горошек рубашке. — Некий благотворительный фонд, что возьмёт на себя долги «MOZARTа», — конечно, имел он в виду отель, а не Сергея. — И оплатит их от своего имени.

— То есть «MOZART» тогда будет должен фонду, а не клиентам, я правильно поняла? — уточнила Дюжевредная.

— Не знаю, насколько эта схема является законной, но я немедленно этим займусь, — положил конец моим мучениям Подтяжки.

Аллилуйя! Внутренне воскликнула я, а вслух одобрила:

— Мне нравится эта идея. Буду ждать ответа.

— Конечно, то, что деньги появились — замечательно, — постучал пальцами по столу управляющий отелем. — И радует, что, хотя бы людям мы можем выдать зарплату без всяких фондов и бумажек.

— Не зарплату, а авансы, — тут же снова встряла главный бухгалтер, — и, конечно, каждая копейка наличных средств будет выдана под подпись. Но эти документы мы хотя бы можем выписать самостоятельно.

— Я очень рад, — смерил женщину усталым взглядом управляющий. — Но это не снимает проблему. Работать ни отель, ни ресторан всё ещё не могут. И главная проблема в этом.

— А мы можем устранить недочёты, что нам вменяют? — подал голос Бринн. Он тоже расхаживал по кабинету: беспокойство за Целестину его явно не отпустило, но он старался не подавать вида, вникая в разговор.

Я подавила вздох, с прискорбием понимая, что мы вышли на новый виток обсуждений.

— Именно этим мы весь месяц и занимаемся, — снова постучал пальцами по столу управляющий. — Но что бы мы ни делали: перекрашивали стены, меняли матрасы, устраняли плесень в подсобных помещениях, меняли фильтры и целиком очистную систему в бассейне — благо, она была куплена заранее, мы и так собирались её менять — у проверяющих находятся новые и новые претензии. Я чувствую, скоро мы дойдём до того, что очередная комиссия решит: стройматериалы не соответствуют экологическим стандартам, или, того хлеще, найдут в штукатурке какой-нибудь асбест и вынесут постановление снести отель до основания.

— А есть такая вероятность? — ужаснулась я и обвела взглядом людей Моцарта, что пока только слушали и не вмешивались.

— Подозреваю, есть, — ответил мне Андрей.

Андрей, он же Шило, спортивный, высокий, приятный, улыбчивый парень в джинсах и кожаной куртке, получивший своё прозвище за то, что постоянно находился в движении: даже сидя, устойчивый офисный стул умудрился поставить на две ножки и раскачивался.

— То есть, за всем этим беспределом стоит некая сила, которая просто не даст «MOZARTу» разрешение на работу ни при каких условиях, правильно я понял? — подвёл итог Олег Нечаев, что несколько часов к ряду слушал жалобы и перебранку всех рангов начальников молча.

Нечай, в отличие от Андрея, казалось, мог сидеть, не шелохнувшись сутками, как охотник в засаде, и выглядел как типичный спецагент. Неприметная внешность, которую невозможно описать. Строгий стандартный костюм. Непроницаемое лицо. Отвернулся — и забыл, как он выглядит.

Ему в ответ единогласно и дружно закивали. Он встал.

— Тогда не смеем вас больше задерживать, господа. Тем более Евгения Игоревна устала, а решение этой проблемы, явно выходит далеко за пределы административной плоскости.

Я бы сказала грубее: вашей компетентности, но Нечай не зря был мастером по выбиванию долгов — умение подбирать правильные слова было его талантом.

— А имя есть у этой силы? — спросила я, когда в кабинете осталась только «могучая кучка» людей из ближайшего к Моцарту окружения.

— Говорят, у него дажжже есть фамилия, — улыбнулся мне Шило, который пришёл последним (дажжже после меня — захотелось и мне прожужжать как жук из «Дюймовочки»), но знал, похоже, больше, чем все остальные вместе взятые. — Модест Спартакович Шахманов.

— Знакомое имя, — кивнула я. Кто бы сомневался. — И чего хочет этот Шахманов?

— Нам он свои пожелания, конечно, не озвучивал. Но, думаю, потребует, чтобы ему отдали и гостиницу, и ресторан. Именно для того проверки и были затеяны, демонстрируя его возможности и давая понять, что, либо он получит, что хочет, либо как с заводом Зуевского, не достанется никому и ничего, — ответил Шило.

— Вот как? — нахмурилась я.

Ну да, ведь из-за того, что вмешался Моцарт, Шахманов не получил картины, которые собирался продать Шувалову. А может, сам хотел продать. И остался ни с чем. И он, сука, собирался подставить мою маму, сговорившись с Сагитовым. Убить его, падлу, мало. Теперь, значит, он раззявил рот на отель?

— Он пусть себе мечтает о чём хочет. Мы такой вариант, Евгения Игоревна, даже не рассматриваем. Это исключено, — ответив мне, Нечай обвёл взглядом остальных. — Какие будут предложения, господа?

— Леди Моцарт, — коротко кивнул, словно отдавая мне честь, Шило. — Если позволите, я предложу поступить как обычно. Использовать оружие, что всегда было главным оружием Моцарта — информацию.

Он подошёл к большой демонстрационной доске на колёсиках и написал маркером ближе к верху: Шахманов. Стрелочка вверх: нарисовал пустой кружок. Хотя я бы вписала туда Шувалова, но не стала вмешиваться.

Он словно прочёл мои мысли:

— Наверх мы пока не полезем, — пояснил он. — Это совсем другая история. У Шахманова к Моцарту личные претензии. Поэтому мы пойдём вниз, подразумевая, что Модест Спартакович договорился с кем-то Х, кто отдал распоряжение кому-то Y, — расписывал он доску латинским алфавитом, — тот — своим подчинённым Z, а подчинённые — непосредственным исполнителям, которые и выписывали вот эти бумаги, что в прачечной плесень, в бассейне много хлорки и так далее, — показал он на стопку бумаг, лежащих на столе. И даже подошёл и постучал сверху: — Вот они все. Постановления о проверках. Протоколы нарушений. С подписями, фамилиями, должностями.

— Если я правильно понял твою мысль, — кивнул в ответ Нечай, — именно с них мы и начнём. И пойдём снизу-вверх, — подошёл он к доске. — Во-первых, закажем независимую экспертизу и припугнём судом. Во-вторых, найдём компромат вот на эти промежуточные звенья, — постучал он ребром ладони под Х и Y. — А потом исключим из этого уравнения Модеста Спартаковича, — взял он маркер и перечеркнул фамилию Шахманов.

— А… как? — спросила я из любопытства и вежливости.

Ведь всё это рисовали и объясняли исключительно для меня. Уверена, Моцарт бы просто сказал: по обычной схеме. И все молча кивнули и пошли делать — этим парням уже давно ничего не надо объяснять.

И другое чувство, что Моцарт именно это и сказал, наконец, дав им разрешение действовать, после того, как почти месяц твердил адвокату: ничего не предпринимать, ждать и не дёргаться, тоже вдруг пробежалось мурашками по коже.

А что если я зря решила, что Моцарт сдался, что отпустил, простил, простился, раздал распоряжения и подписал бумаги, потому что приводил в порядок дела?

Что если он разрешил юристам оформить Сашкин развод, а парням дал приказ работать, как раз потому, что у него есть план?

У него же всегда есть план!

   — Напугаем, надавим, сделаем вот эту связь прочнее, чем вот эту, — показал Нечай на стрелочки вниз, а потом на стрелочку к Шахманову. — Пусть потерять своё место, должность, зарплату или что-то другое, более важное, исполнители боятся больше, чем ослушаться указаний Шахманова. Ну и заодно, возможно, пошатнём его авторитет. Тогда его ещё быстрее сбросят со счетов. Смотря, что найдём. Благо, парни восстановили часть серверов, появились деньги и… — он затянул паузу, как будто хотел добавить что-то ещё, но передумал.

Но о чём он умолчал, я догадалась сама. Да, чёрт побери. Да! Они получили приказ Моцарта — действовать.

— Работаем! — подвёл итог Нечай, закрыл маркер и вернул в подставку.

— За вами информация, за нами, как всегда, исполнение, — кивнул Шило Антону, отдал честь Нечаю и подмигнул мне, уходя.

Разошлись и остальные.

Иван с Нечаевым пошли оставить деньги в сейфе бухгалтерии.

Мы с Антоном пошли вниз пешком — лифты не работали.

— Подожди, — замерла я на втором этаже.

Уверено повернула к знакомому коридору.

Зашла в кабинет.

И едва сдержала слёзы.

Он так пропах владельцем, что даже простояв месяц закрытым, до сих пор хранил запах Его туалетной воды. Запах, толкнувший меня в пропасть воспоминаний.

Я задрала голову наверх. Казалось, это было сто лет назад: когда мы влезли с Моцартом в его кабинет через дыру в полотке.

И первый раз за эти дни, — скрывая от всех свою беременность, я боялась невольно себя выдать и воздерживалась от таких жестов, — но сейчас уверенно прижала руки к животу.

Я ведь уже чувствовала его, нашего малыша, хотя он был размером с зёрнышко, как утверждали сайты для беременных.

Но он есть, он здесь, этот комочек, росточек, зёрнышко внутри меня.

Жаль, что действие волшебного чая уже закончилось. Я бы могла спросить: у нас будет мальчик или девочка?

Но почему-то я была уверена, что и так знаю.

— Я ведь знаю, малыш, правда?  Ты мальчик, — погладила я живот. — Ты наш сын.

Его сын.

И ради вас двоих я готова на что угодно.

Даже взломать систему голосования.