Глава 26. Моцарт

— Эх, Серёга, Серёга, — отчитывала меня мама в кабинете директора школы, — ты разве не знаешь, что драться нельзя? Ты поступил очень плохо, избив этого мальчика. Придётся тебя наказать.

Директор довольно причмокнула и удовлетворённо кивнула. Я понуро опустил голову. Со стороны выглядело — покаянно, но на самом деле я едва сдерживал улыбку. Это был наш с мамой секрет: каждый раз, когда она называла меня Серёга, я знал, что не нужно верить её словам, они не для меня.

— Молодец, сынок! — потрепала она меня по голове, когда мы вышли из школы. — А если он снова толкнёт девочку, бей сильнее: пусть знает, что слабых обижают только трусы. Будешь мороженое?

Я порывисто её обнял. Почувствовал её тепло, запах духов…

В глаза ударил яркий свет, и я проснулся, болезненно ощутив каждой клеточкой избитого тела и опустошённой израненной души своё пробуждение и сиротство.

«Не получилось. У меня не получилось», — немедленно включился мозг и кольнул, пристыдил, безжалостно напомнил, заставив крепче сцепить зубы и сильнее зажмуриться.

Много за что я ненавидел тюрьму, но за этот свет, что никогда не выключался — ненавидел особенно. Тусклые ночники, что везде горели круглосуточно, в карцере, где дневного света в принципе не было — глухие стены, делали пребывание особенно невыносимым. Особенно изматывало, когда любое движение давалось с трудом: руку не поднять и на глаза не положить, на бок к стене не отвернуться, лицом в подушку не лечь, накрыть глаза тоже нечем (в камере обычно годилась чёрная свёрнутая жгутом майка) — здесь от света ни спрятаться, ни скрыться.

Утро, вечер, который час, день недели — всё было едино.

Но яркий свет под потолком включали только в одном случае — когда в камеру приходила врач.

И я был рад, что это именно она.

— Валь, — положил я ладонь на её тёплую руку, когда она уже сделала очередной укол — через пару минут я опять забудусь в счастливом беспамятстве и буду видеть красивые сны, из которых не хотелось возвращаться в реальность — низкий поклон ей за это. — Прости.

— Вы о чём, Емельянов? — присела она на краешек кровати, и, закончив с моим лицом, принялась обрабатывать ссадины на руке.

— За Коляна, — прошептал я распухшими разбитыми губами, что она только что намазала какой-то заживляющей мазью. — Я бы не смог вытащить его по суду, побег был единственным способом для него.

— Он знал, — равнодушно посмотрела она на дверь. Камера видеонаблюдения следила за мной неусыпно, но если нас могли подслушать, то только через дверь, а та была плотно закрыта. — Всегда знал. К побегу и готовился. Спасибо, что позволил ему уйти так: легко, красиво, живым. Тот амбал, с которым вы дрались, умер на месте — остановка сердца. Всё же погорячилась я с лекарством, не зря говорила, что это плохая идея. Хорошо, что ты не вколол его себе.

— Я бы выдержал, не переживай. Но там у меня не было выбора: или сдох бы я или амбал. Как Леонид Михалыч?

— Всё обошлось. Его сегодня увезли на слушание. Адвокат ему сказал: есть шансы, что оправдают.

Я выдохнул: а вдруг этот мой план сработает? Хотя надеяться было глупо: то же самое адвокат говорил и про меня. Но моё слушание теперь откладывалось — на что, признаться, я рассчитывал больше, чем на побег. Выигранное время в моём случае ресурс куда более ценный.  И хоть не всё пошло по плану — Акелла промахнулся — главное всё же получилось: Патефон ушёл, а в кабинете начальника теперь есть бесценная по своей сути камера.

— Петруша, конечно, рвёт и мечет, — словно прочитала доктор мои мысли, заставив поморщиться, промывая разбитые костяшки пальцев чем-то едким. — Но что-то явно случилось — он даже мимо двери твоей камеры теперь проходит на полусогнутых — боится. Поставил охрану, чтобы ни дай бог, никто. У ворот круглосуточно дежурят журналисты. А по всем каналам говорят про беспредел в СИЗО, коррупцию и скандалы с хищением средств, левые закупки через госзаказ, громкие дела с избиениями, бунты, голодовки, массовые самоубийства в тюрьмах.

Я вяло кивнул, принимая к сведению, сил на большее почти не осталось — лекарство растекалось по венам горячей туманящей волной.

Что-то происходит. Но что?

Начальник тюрьмы боится. Чего? Снова вмешалась Ева?

— Валь, могу я попросить тебя кое о чём? Не трудном, но очень важном, — прошептал я.

 Доктор кивнула и стала собирать чемоданчик, с которым пришла, давая понять, что слушает.

— Позвони, пожалуйста, моей жене, — тихо выдохнул я. В грудь словно втыкали нож и проворачивали каждый раз, когда я думал, что больше её не увижу. Что однажды мне принесут подписанные её рукой документы на развод. И всё, что мне останется — просто поставить свою подпись. — Скажи, что я в порядке. Она там с ума сходит.

Валентина молча записала цифры номера.

И то, как уходила, я уже не видел.

Я видел мою нежную хрупкую сильную девочку.

Почему-то в моих снах Женька всегда улыбалась.

И сны были такими радостными и красивыми, словно специально, чтобы я не хотел просыпаться.

Обычно… но не в этот раз.

В этот раз мне словно что-то хотели сказать, показать, заставить вспомнить и запомнить.

Я словно не спал, а слонялся без дела в своих собственных воспоминаниях, изменить в которых я ничего, конечно, не мог, в происходящем не участвовал, но по каким-то непонятным мне причинам не потерял способность думать.

И первое, что я подумал, шагая в сумерках по пустой дороге: я уже видел это место. С двух сторон от меня стеной стоял нарядный осенний лес.  Сквозь листья пробивался яркий жёлтый свет закатного солнца. Вокруг не было ни души.

Видел я это место не однажды.

Поравнялся с указателем «Дубровка 28 км».

И тут же словно попал в другое измерение.

Не успел и моргнуть, как картинка сменилась.

Ночь. Свет фар. Сидя на переднем сиденье машины я ору:

 — Тормози, Андрюха!

Антиблокировочная система стучит так, что я чувствую её на пассажирском месте, непроизвольно вдавливая несуществующую педаль тормоза в пол. Машина идёт юзом. Но чёрная тень несётся в лобовое стекло неумолимо. Врезается. И скатывается с капота куда-то под колёса.

— Да чтоб тебя! — зло пинает колесо Шило: у съехавшей на обочину машины силится встать раненый олень.

— Ну да, точно, это было здесь, — оглянулся тот я, что теперь шагал там в пропахшей тюрьмой и антисептиком одежде, в гордом одиночестве и тишине. — Тот самый столб — указатель на Дубровку, куда нам только что предлагали свернуть с федеральной трассы.

А мы и так только что выехали, возвращаясь с монастыря под Лукошиным, только разогнались. И тут… этот олень, будь он неладен.

Малыш, прости, я ведь тебе соврал. Не хотел расстраивать. Наверное, мы попытались бы ему помочь, если бы олень сам не отмучился почти сразу. Но, когда затаскивали в машину, заливая кровью одежду и салон, он был уже мёртв.

— Ну не бросать же его здесь. Бате завезём, он охотник, знает, что делать, — опрометчиво сказал тогда Андрей.

Потом он, конечно, сильно пожалел о своём решении, увидев в каком состоянии машина, это в придачу к трещинам на лобовом стекле. Но я правда держал голову несчастной животины всю дорогу, чтобы она не билась рогами о сиденье. Из-за чёртовых ветвистых рогов он и не влез в багажник, куда изначально мы пытались его запихнуть.

Зачем я снова это видел?

Устыдиться за свою ложь?

Да, я не любил врать, но я же человек — иногда приходится. По разным причинам.

Может потому, что я собирался рассказать правду, но мне так и не пришлось, подсознание напоминало, что этот пункт не вычеркнут, гештальт не закрыт.

Но на кой чёрт сдалась ему эта Дубровка?

Я пошагал дальше, время от времени поднимая с дороги особенно нарядные листья, собирая их в букет и сожалея, что подарить его будет некому.

Пока не дошагал до очередного вестового столба.

Этот поворот я тоже помнил. Его я бы проскочил, если бы парни мне не подсказали.

Здесь, повернув, мы пёрли с Элькой семьдесят километров по ямам и ухабам до городка, где живёт Алла, мать Антона.

«Соври, Алла! — увидел я себя со стороны, когда, сидя за круглым столом с жаккардовым напероном, вдыхал запах бархатцев и думал о Давыде. — Я сделаю вид, что проглотил. И я тебе даже не скажу, что Давыдов бы тебя изнасиловал — вот как ты вероятнее всего забеременела бы… факт, что не Давыд отдал приказ убить мою жену, ничего не меняет — он был конченым уродом…»

Я вспомнил и болезненно скривился даже во сне: моя дочь жива.

Но зачем это от меня скрывали?

Я думал об этом каждый день. Чёртово подсознание, что ты хочешь мне сказать?!

Я услышал свой кашель, рискуя проснуться. Окаянная боль при каждом вдохе и неудобная поза полусидя не позволяли уснуть и забыться без лекарств, но зато я мог сам дышать, хоть и до сих пор отхаркивал спёкшиеся сгустки крови и чувствовал её металлический привкус во рту.

Этот привкус и разбитая губа словно швырнули меня ещё глубже в воспоминания.

Как это было я почти забыл. Но очередной указатель в сторону с дороги, затем старое кладбище и… я вспомнил.

Вспомнил какого чёрта мы неслись на двух стареньких иномарках (другие машины мы ещё не могли себе позволить) в заброшенную деревню, отмеченную крестиком на обычной бумажной карте, заляпанной кровью.

Выбить с увешанного амулетами ушлёпка адрес оказалось непросто. Но выбитый зуб мы оставили «демоноборцу» на память — сделать себе ещё один оберег от демонов вроде нас, которым нельзя врать, когда спрашивают: где девчонка. Патефон был очень убедителен, когда вручил ему собственный зуб и пацан раскололся.

Лес, в котором стоял отмеченный на карте заброшенный особняк казался особенно зловещим в сумерках. В тот год горели торфянники. На трассе из-за густого дыма даже столкнулось разом тридцать с лишним автомобилей — показывали в новостях. А нам нужна была именно эта трасса.

По кустам позёмкой змеился вездесущий дым. И Элька в длинном разорванном на спине чёрном платье, привязанная лицом к столбу, обложенному по кругу охапками сучьев и сена, казалась сошедшей с картин про инквизицию.

Может, проклятья на нашу голову и неслись, когда мы отвязывали её от столба, но дальше этого ублюдочные мракоборцы, решившие ритуально сжечь ведьму не пошли: кулаками махать не стали, да и просто попрятались и лишь мелькали мрачными тенями в пустых глазницах заброшенного дома.

Мы чуть не разбились на обратном пути, едва не угодив в аварию, только благодаря Целестине вовремя свернули и избежали столкновения, — так что кто кого ещё спас.

Тогда, буквально за пару дней до этого, наконец, вернувшись домой после целого месяца отсутствия (Лука расширял свои владения и я, как новый член банды проходил проверку на вшивость в регионе), я узнал, что Целестина пропала, а Катя ждёт ребёнка.

Предложение Катерине я сделал до того, как уехал, чтобы знала: намерения у меня самые серьёзные. Да я и в чёртову банду пошёл лишь потому, что хотел обеспечить семью.

Был искренне рад, что стану отцом.

Был молод, отчаян, честолюбив и ничто, ничто тогда меня не пугало.

Только её слёзы. Но она была юна, испугана, беременна, а я так долго не возвращался. Я обещал, что никогда больше не оставлю её одну, мы выбрали дату свадьбы и она с облегчением вздохнула.

Что ж ты делаешь, проклятое подсознание!

Да не мучай ты меня уже!

Часть этой истории я рассказывал Женьке в нашу последнюю ночь вместе.

Но сейчас я подумал, если перевёрнутый крест на спине Целестины — знак «Детей Самаэля», то были ли это «демоноборцы»? Или как раз наоборот, в том заброшенном особняке в глубине леса проходил обряд её посвящения в ведьмы? Её превращение в ту, кем она стала — сильнейшей пророчицей с уникальным даром.

Блядь! Отпусти меня, чёртово лекарство!

Помилуй, память! Сжалься! Пощади!

Первый раз я хотел проснуться и не мог.

И вспомнил случай, о котором совсем забыл.

В тот день я заснул за рулём. И на этой самой дороге, где всё ещё стоял, тупо пялясь на очередной указатель, на котором снова было написано «Дубровка» чуть не разбился. Но в том странном сне, именно Целестина словно ударила меня по лицу наотмашь, заставив проснуться. Я открыл глаза за секунду до того, как из-за поворота вылетела гружёная фура, успел вывернуть руль и вернул машину со встречной полосы на свою.

Я до сих пор не знаю, как Эля это сделала.

Оказалось, я знаю её всю жизнь, но в принципе ничего о ней не знаю.

Она может и это? Может и так?

В тот день я приехал и предложил Целестине выйти за меня замуж.

А она рассмеялась и сказала:

— Если бы я могла тебя отпустить — давно бы отпустила. Если бы могла удержать кольцом — ни за что никому не отдала бы. Но я не могу ни того, ни другого. Ты — не мой. Ты — её, той кого ты ещё не знаешь. Ты жив не благодаря моему дару, а только потому, что ещё её не встретил. Ты встретишь. И между вами никто не встанет. Но ты будешь жить, пока она тебя не предала…

Я открыл глаза, словно только что снова получил наотмашь по лицу, и уставился на зарешеченный светильник.

Нет, Элька, ты не права.

Я жив, пока мне есть ради чего жить.

А всё остальное не имеет значения.