Глава 33. Евгения

Я сбрасывала в чемодан вещи, когда в комнату заглянула Антонина Юрьевна:

— Женечка, обед-то к какому часу подавать?

— Не знаю. Просто готовьте. Уверена, Сергей Анатольевич приедет голодный и будет рад любому вашему блюду любой степени прожарки, — улыбнулась я доброй женщине, которая умела всё понимать ни о чём не спрашивая. — Да, и пару больших полотенец добавьте в ванную. Может, пену, свечи. Думаю, по ванне он соскучился не меньше.

— Хорошо. Обязательно, — теребила она в руках кухонное полотенце. — Я могу чем-нибудь вам помочь? — кивнула на чемоданы.

— Боюсь, нет, — бросив стопкой вынутое из комода бельё, я хлопнула крышкой, защёлкнула замки и села на кровать.

Потрепала притихшего Перси.

— Ты, засранец, зачем опять объелся? — покачала я головой. Он виновато спрятался за ногами Антонины Юрьевны. Я погрозила ему пальцем и встала. — Следите за ним. Я мешок с кормом, что он перевернул, поставила повыше на полку — он стащил его утром, пользуясь тем, что было не до него. Пусть до вечера посидит голодный.

— Как скажете, — кивнула она.

— Ну и вроде всё. Если что-то забыла, потом заберу. А нет, так и нет.

Она вздохнула и раскинула руки.

Да, на дорожку посидела, обнимемся.

Я прижалась к тёплой мягкой груди, а потом не глядя, чтобы не расплакаться, схватила чемодан и повезла в прихожую.

Антонина Юрьевна вывезла второй.

Водитель помог забросить вещи в багажник.

— Куда едем, Евгения Игоревна? — спросил он, глядя на меня в зеркало заднего вида. И я хотела назвать адрес квартиры, которую только что сняла, но рука в кармане наткнулась на записку.

Конечно, Он мог уже уехать.

Мог вообще поехать не туда.

Мы можем разминуться. Сколько времени прошло: час, два?

Но кого я обманывала?

 «Он будет там» — звучало как заклинание, против которого я была бессильна.

 Я задам только один вопрос. Только один, уговаривала я себя, когда водитель молча кивнул на названный адрес и выехал из подземного гаража.

Я спрошу: это правда?

Нет: зачем? А, может: за что?

Или ни о чём не буду спрашивать, просто посмотрю в глаза и всё.

Просто прикоснусь. Последний раз вдохну его запах.

Удостоверюсь, что у него всё хорошо.

«…она будет лгать, хитрить, изворачиваться, смеяться тебе в лицо, искажать правду, складно и убедительно рассказывать обо мне небылицы… тебе очень захочется в них поверить… но, заклинаю тебя, малыш, не верь ни единому её слову…» — умоляло его письмо.

Если бы не оно, наверное, меня бы здесь уже не было.

Но дело было не в ней, не в этой женщине, говорила ли она правду или лгала — в нём. Всё, что он хотел сказать — он сказал до её появления, в нашу последнюю встречу в тюрьме.

Забудь меня, малыш. И живи дальше…

Я ехала не ради неё, просто не хотела, чтобы между нами осталась чужая ложь.

— Здесь ворота, Евгения Игоревна, — остановился водитель перед запертой ажурной решёткой.

Но я видела не припаркованные за ней знакомые тонированные машины, не почти растаявший на клумбах свежий снег: он шёл всю ночь, а пролежал так недолго, не фонтан: его величественные классические очертания угадывались под слоем брезента, я видела женщину, что стояла у ворот.

— Ничего, я пройдусь, — открыла я дверь машины.

Спрыгнула на асфальт. Проводила глазами, освобождающую проезд машину. А потом повернулась:

— Целестина?

— Я же сказала: тебе дадут адрес. Не ходи к нему, — покачала она головой.

Её густые чёрные как смоль волосы всё так же скрывали один глаз.

Эля поёжилась от холода, словно долго стояла на улице.

— Ты сказала: не ходи. А я приехала, — упрямо вскинув подбородок, я открыла скрипучую решётку, что была врезана во въездные ворота для прохода и оказалась не заперта. Пропустила Целестину вперёд.

— Так и знала, что не послушаешься, — усмехнулась она.

— Считаешь, можно что-то ещё больше испортить?

— Тебе виднее, — пожала она плечами и остановилась передо мной.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду тебя, что же ещё, — пожала она плечами.

— Там Бринн с ума сходит, — отодвинула я её волосы с лица. Шрам ещё был, но закрытый прозрачным пластырем теперь он розовел лишь тонкой полоской. Веко тоже поднялось. А она ведь была красавицей. Настоящей ведьмой. Яркой. Умной. Насмешливой. Её бы на костёр.

— Хочешь поговорить про Бринна? — она приподняла бровь, когда я отпустила волосы. — Или всё же о том свидетельстве о браке, что прожигает тебе бедро прямо через сумку?

— Ты всегда всё знаешь, да?

— Нет. Но это знаю, — она хитро улыбнулась. — Девочка не его дочь. И ты ведь не поверила ни единому слову Евангелины Неверо, правда? — прищурилась она своим обычным одним глазом.

— Иначе бы меня здесь не было, — я посмотрела на неё в упор.

— Вот и славно. Хоть, я и зря написала эту записку, ты не зря пришла, Моцарт в юбке, — смерила она меня взглядом.

Но я пришла сюда не ради неё. Сама поднялась на крыльцо.

Настоящий дворецкий открыл нам дверь в дом.

Мы прошли холл. Поднялись по красивой мраморной лестнице, что обрамляла его полукругом с двух сторон.

— Мне не понравится то, что я там увижу, да? — остановились перед большими дверями в залу. Я была уверена в своём решении ровно до этого момента, а теперь разволновалась.

— Возможно, — Целестина снова пожала плечами. — Но ты ведь не из тех, кто трусливо сбегает, правда? Ты из тех, кто уходит с гордо поднятой головой.

Она толкнула двери и отступила в сторону, растворившись, словно её здесь и не было. На самом деле просто не вошла следом.

Огромные, двустворчатые двери распахнулись с мягким скрипом.

Головы всех людей, находящихся в комнате, обернулись ко мне.

Но я видела лишь одного.

И даже полумрак большой гостиной, тусклый сумеречный после яркого уличного света и нарядных витражей холла, не мог скрыть, как Он… потрясён моим появлением.

До потери слов, до шока, до растерянности.

Как встал и замер, не зная, что сказать. Не сводя с меня глаз.

Сглотнул. Выдохнул.

Граф Шувалов тоже встал.

— С вами приятно иметь дело, Сергей Анатольевич, — привлекая к себе внимание Моцарта, протянул он руку.

Тот собрался в мгновенье ока.

— Да, все мы становимся удивительно приятными людьми, когда садимся за стол переговоров, — ответил ему Моцарт, бросил на стол папку, что держал в руках, и ответил на рукопожатие.

Граф поднял со стола, у которого они стояли, листок и, сложив пополам, убрал в нагрудный карман, а потом откланялся мне.

— Евгения!

— Андрей Ильич, — кивнула я.

— Господа, — обернулся он к присутствующим. — Мне кажется, у Евгении Игоревны есть к Сергею Анатольевичу вопросы. Оставим их наедине.

 И свита амбалов в чёрном, что я видела у СИЗО, проследовала в ту самую дверь, в которую я вошла. Граф вышел последним.

— Малыш, — шагнул ко мне Моцарт, едва мы остались одни.

Я остановила его рукой и подошла к столу.

Из папки, что он кинул, вывалились часть фотографий: это была та самая папка, которую адвокат назвал «новые эпизоды», что могли быть приложены к делу — верхними лежали фото избитой Насти. Моцарт обменял папку на…

Всё похолодело у меня внутри. Увидев копию его детской записки и черновик, где он составлял правильные сочетания цифр, я повернулась.

— Это номера? Ты отдал ему правильные номера?

Большие двери неожиданно открылись.

— Добро пожаловать в реальный мир, детка, — забрала из рук принёсшей кофе женщины поднос с дымящимися кружками красноволосая сука. Я и не видела, что она была в комнате.

Обогнула меня. Поставила его перед Моцартом.

— Очень рады, что из мира единорогов и розовых пони к нам, наконец, присоединилась и ты. Кофе?

— Нет, спасибо. — я повернулась к Моцарту: — Сергей?

Он тяжело выдохнул.

— Малыш, у меня есть нечто дороже, чем эти чужие краденые картины.

— И что же это? — усмехнулась я. — Жена и дочь?

— Можно сказать и так, — смотрел он на меня в упор, не сводя глаз. — А ещё жизнь, которую я не собираюсь провести в тюрьме ради чьих бы то ни было секретов. Мне есть что терять и есть ради чего жить.

— Ну что ж, очень рада за тебя. И рада, что ты свободен. У тебя отличная команда грамотных и преданных тебе людей. Они сделали всё, что могли, чтобы тебя вытащить, и даже больше. Это здорово, что они у тебя есть.

На его впалых и заросших густой щетиной щеках заиграли желваки. Но взгляд стал тоскливым.

— Ой, девочка, оставь все эти правильные слова для школьной линейки, — снова влезла надоедливая сука. — Весь это пафос…

— Заткнись, а! — перебила я, не глядя на неё. — Я не с тобой разговариваю. Я разговариваю с мужем. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь? — спросила я у Моцарта.

— Жень, мне очень жаль, — сказал он так, что всё похолодело у меня внутри.

— Тебе жаль?! — не верила я своим ушам. — Чего?!

— Что он связался с тобой, видимо, — засмеялась красноволосая.

Мне понадобилось полсекунды, чтобы схватить со стола кружку и выплеснуть ей в рожу горячий кофе. Полсекунды.

Она взвизгнула, стала тряси головой, отплёвываться:

— Бешеная сука! Ты совсем с ума сошла?

— Жаль, остыл, — припечатала я к столу кружку.

И услышала то, чего сто тысяч лет не слышала: Моцарт заржал. Прижал к себе руку, сдерживая рёбра, скривился от боли и снова засмеялся.

Улыбнулась служанка, что принесла кофе и всё ещё стояла у двери. Усмехнулась даже женщина, что так не вовремя вошла с девочкой.

Одной мне было не весело. Да ещё испуганной девочке, что кинулась к маме с криками:

— Мама! Мамочка, что случилось?

— Ничего, ничего, малыш, — присела перед ней мать, вытирая лицо и натягивая улыбку. — Мамочка просто облилась. Нечаянно. Всё хорошо. Вы уже собрались с няней? — кивнула она женщине, что застыла в дверях.

— Да, — ответила та. — Можем ехать.

— А другие дяди ушли? — переживала маленькая.

— Да, малыш, — подтолкнула её мать к выходу. — Беги вперёд! Я сейчас.

— Здравствуйте! — проходя мимо меня, задрала девочка вверх голову.

— Привет! — улыбнулась я, провожая её глазами.

Достала из кармана перчатки. Они мне, конечно, даром были не нужны, но я всем своим видом демонстрировала, что мне здесь больше нечего делать.

— Жень, мне жаль, что тебе пришлось всё это выслушать, — резко став серьёзным, болезненно скривился Моцарт. — Всё это ложь и такая нелепица. Это не моя дочь. И мы никогда не были женаты с Евангелиной.

— Правда? — я открыла сумочку. — Жаль, что у меня немного другая информация, — припечатала я перед ним к столу свидетельство о браке с Евангелиной Неверо.

Он поднял его со стола, вчитываясь. Изменился в лице.

— Оставь себе, — усмехнулась я. — На всякий случай. Чтобы в следующий раз, прежде чем делать предложение, ты не забыл, что уже женат.

— Жень, это полный бред, — он зло развернулся к красноволосой. — Ева, что это нахуй за…

— Ты хотел сказать «документ»? — хмыкнула она и бросила на стол мятую салфетку, которой вытирала лицо. — Это свидетельство о браке, милый.

И она хотела ещё что-то сказать, но я перебила:

— Простите, не буду вас больше задерживать. Счастливо оставаться, господин сенатор, — развернулась я.

И вышла.

Внизу в холле стояли граф Шувалов со своими амбалами, а напротив все наши: Антон, Иван, Шило, Нечай, даже адвокат.

— Жень! — бросился за мной Моцарт.

И я сделала то, чего не собиралась — с размаха залепила ему пощёчину.

Вложив в неё всё, что хотела, но не могла сказать словами.

— Это тебе за то, что ты меня даже не обнял, прощаясь в тюрьме.

А потом влепила ещё одну. Молча.

— А эта за что? — потёр щёку Моцарт, глядя на меня исподлобья.

— А это прощальный поцелуй. — потрясла ушибленной рукой. — Теперь, когда ты свободен, я, пожалуй, сделаю то, о чём ты меня так убедительно просил. Перестану думать, что всё могло быть иначе. Что у нас могло быть будущее. И буду жить дальше.

Я спустилась вниз по парадной лестнице и укоризненно покачала головой, глядя на застывших как мушкетёры парней.

— Ну, ты же не думала, что мы отпустим тебя одну, леди Моцарт, — виновато пожал плечами Шило.

— Не думала, — ласково стукнула я его по плечу и пошла дальше.

Они всё же люди Моцарта, а не его юбки, они должны остаться с ним.

Благодарно кивнула дворецкому, что открыл дверь.

— Ты куда? — догнал меня на улице Бринн.

— Не знаю, — покачала я головой.

— Антон, — нам навстречу вышла Целестина.

Но Бринн обогнул её как пустое место и, поёжившись от холода, пошёл за мной:

— Что значит, не знаешь?

— Я позвонила по всем подряд объявлениям о сдаче квартир, задавая единственный вопрос: я могу въехать сегодня? И согласилась на первое же место, где мне ответили «да». Какой-то апарт-отель, — достала я из кармана телефон, открыла страницу, показала адрес. — Не знаю где это. Но туда и еду.

— Помочь тебе с вещами? — не обернулся Антон, хотя мы оба спиной чувствовали, что Эля так там и стоит.

— Да, — легко согласилась я. — Пусть лучше это будешь ты.

— Ты же понимаешь: это не значит, что я промолчу, если он спросит, — перекладывал Бринн мои чемоданы в свою машину. — А он спросит.

— Плевать, Бринн! — покачала я головой, пристёгиваясь рядом с ним на переднем сиденье. — Он узнает всё что угодно и без тебя, если захочет. Но сейчас меньше всего я хочу думать о Моцарте. Я пропустила целую неделю в унивеситете. У меня контрольные точки по трём предметам. У меня нечитанные лекции. Неотработанные занятия. И я не хочу сейчас думать ни о чём другом.

Мне надо учиться и учиться жить без него.

Нам надо. Едва сдержалась я, чтобы не прижать руку к животу.

Досталось тебе, малыш. Но ничего, мы с тобой справимся.

 — Не поверишь, — сказал Бринн, когда мы отъехали, — но я чувствую то же самое. Меньше всего на свете я сейчас хочу думать о Моцарте. И о его пророчице.

— Поверю, — я сжала его руку.

А больше нам ничего и не нужно было друг другу объяснять.