Глава 34. Моцарт

Дротик воткнулся в доску в тот момент, когда открылась дверь.

Продолжая напевать себе под нос, я проводил глазами Целестину, что молча прошагала по кабинету и встала у окна. Переложил лежащие на столе ноги удобнее, откинулся поглубже в рабочем кресле.

Не глядя, достал из коробки ещё один дротик. Прицелился.

— Ты выглядишь довольным, — развернулась Эля, когда дротик врезался в самый центр свидетельства о браке с Евангелиной, приколотого к пробковой доске.

— У меня есть еда, вода, кровать для сна, работа, высокая должность сенатора, любимая женщина, свобода и жизнь. Все мои базовые потребности удовлетворены. С чего мне выглядеть иначе? — я прицелился очередным дротиком.

— Твоя любимая женщина живёт в гостинице на окраине города, а ты третий день ночуешь здесь, потому что не можешь спать дома без неё. Мне продолжать?

— Нет, — я равнодушно всадил ещё один дротик в ненавистное свидетельство. — Расскажи мне лучше то, чего я не знаю. Например, что происходит между тобой и Бринном.

— Ничего особенного, — пожала она плечами и села на подоконник.

За месяц в больнице Целестина стала почти прозрачной. Ей бы ещё лежать и лежать, но она упрямо отказывалась и возвращаться в больницу, и сидеть дома. Бродила тенью. Многое, из того, что происходило, пока я сидел в тюрьме, было для неё, как и для меня — откровением. Но тем, что знала она помимо этого, она пока не торопилась делиться, даже со мной.

Я сбросил ноги со стола и развернулся, давая понять, что жду ответ.

— Он так долго убеждал себя, что любит твою жену, — пожала Целестина плечами. — Ему даже стало казаться, у них всё могло бы получиться, если бы ты не вышел. И в то же время ничего не хотел больше, чем твоей свободы. Раздираемый противоречиями, твой брат запутался. И, кажется, до сих пор не понимает, что чувствует.

— Я спросил, что происходит между вами, а не что происходит с Бринном.

— Злость, обида, чувство вины, гнёт данных обещаний. Ты, она, Диана. Всё это между нами с Бринном, Сергей.

— А Диана ему нравится?

Элька горько усмехнулась, многозначительно пожала плечами и промолчала.

Но я больше не мог молчать. Честно говоря, я ждал её сегодня именно для этого разговора. Я искренне не знал, как подступиться к тому, что у меня есть взрослая дочь. С чего начать? Как правильно поступить? Что делать? У меня никогда не было детей.

— Ничего не делать, Серёж, — пожала Элька плечами в ответ на мой немой вопрос. И я очередной раз засомневался: она точно не умеет читать мысли?

— Ничего? — не понял я.

— Прости, что тебе пришлось узнать об этом последним, но делать ничего не надо.

— Почему? Нет, почему, чёрт побери, ты мне не сказала, что моя дочь жива?

— Потому что нечего говорить. Она не твоя дочь, Сергей.

Что?!

 — Не моя?  — я достал из ящика стола копию свидетельства о рождении Дианы. — Да, не я её вырастил и воспитал. Но она родилась пятнадцатого июля, в день, когда убили Катю. У неё на бедре шрам от пули, с которым ей приходится жить. У неё Катькины глаза, фигура, смех, она…

Элька тяжело выдохнула. Я замер.

— Помнишь, я тебе сказала: не расстраивайся из-за Давыда, ты бы его всё равно убил?

— Да, мы говорили об этом у Марго, — кивнул я довольно равнодушно, но, глядя на её лицо, ледяной холодок пополз по резко взмокшей спине.

Странные сны, обрывки воспоминаний, что мучили меня в больнице, вдруг задвигались как кусочки разбитого витража и сами по себе сложились в картинку.

— Давыд?! Только не говори, что он с ней… он её…

— Я и не говорила. Потому что это ненужная тебе информация. Просто ненужная. Какая уже разница…

— Большая, чёрт побери! Большая! — подскочил я. Хотелось зарычать. Завыть. Заорать. Разбить что-нибудь.

Катя сказала, что беременна, когда я вернулся через месяц и заплакала. Она всё время плакала, словно её что-то мучило. Но я думал это просто гормоны, страх, ответственность, тревога.

— Серёж… — вздохнула Элька.

— Ты знала, да? Уже тогда знала, что до рождения ребёнка она не доживёт? И это не мой ребёнок? — упёрся я руками в стекло окна и завис над ней.

— Это я и уговорила Катю ничего тебе не говорить, — обжигало её дыхание. — Я убедила, что так будет лучше. Всё и так было слишком сложно. Он изнасиловал её и сказал, что убьёт тебя, если она избавится от ребёнка. Ты бы сломался, Сергей. Ты бы убил Давыда и сел. Уже тогда.

— Кто ты такая, чтобы решать за меня? — рявкнул я. — Кто такая, чтобы знать, что я должен делать и как поступить?

— Никто. Но решал и не ты. Так решила Катя — ничего тебе не сказать. Так решили все, кто так или иначе узнал правду: тебе не стоит этого знать. Потому что это ничего не изменит. Просто сделает тебе больно и всё. Ничего и не изменилось. У тебя нет дочери.

— У меня нет дочери, — повторил я, не осознавая, что говорю вслух.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И застыл. Я целый месяц мучился, не зная, как с этим смириться, как принять, как пережить. Я сел в тюрьму за этот чёртов секрет. Я сломал мозг, гадая, что было не так и почему от меня скрывали правду. Но такого я не ожидал никак.

— Будь ты проклята, Эля! — я оттолкнулся и выпрямился. — Будь! Ты! Проклята!

Скинул со стола коробку с дротиками. Столкнул всё, что попалось мне на пути и зарычал как раненый зверь, сжимая кулаки.

Зачем? Бля-я-я-дь! Почему? За что?!

— А ты считаешь, этим шрамом бог меня благословил? — усмехнулась Целестина, когда я выдохся и затих, тяжело дыша и опираясь руками о стол. — Или наградил? Мой дар и есть проклятье, Серёж, — мне в спину сказала она. — Но решение в любом случае принимаю не я. Катя могла бы рассказать тебе правду, какой бы трудной она ни была. Но она предпочла промолчать.  А я…

Я слышал, что она встала. Слышал, что идёт.

Она села передо мной на стол и заглянула в глаза.

— Я злорадствовала.

Моя голова невольно дёрнулась, когда я осознал её слова.

— Что?

— Да. Я ненавидела твою Катю. Ненавидела за то, что ты был так ею увлечён, а меня перестал замечать. В тот день, когда она прибежала и поделилась радостью, что ты сделал ей предложение, я собралась и пошла к «Детям Самаэля». Я не знала, как мне с этим справиться: с тем, что ты женишься на ней, а не на мне. С той злобой, ненавистью и силой, что меня поглощала. Я не знала, как мне жить без тебя.

— Тебе было семнадцать, Эль. Семнадцать! Ты была мне как младшая сестра.

— А сейчас мне тридцать пять и, чёрт побери, я наконец тебя разлюбила. Ты даже не представляешь, что это для меня значит. Я думала, что умру. Нет, я хотела умереть, чтобы не жить без тебя. Но всё вышло иначе. Ты даже не представляешь насколько эта пуля изменила мою жизнь.

 — Подожди, — я положил руки на голову. — Я только что узнал, что урод, которого я убил, изнасиловал мою жену и она была беременна от него, а не от меня, — выдохнул, провёл руками по лицу. — Но тебя это обрадовало. Ты злорадствовала, потому что любила меня и ревновала к Кате. Но теперь ты меня разлюбила и сожалеешь, что была такой сукой. Ты же сожалеешь? И, если меня радует, что у меня нет внебрачный детей, и как бы оно ни было тогда, сейчас мне ничего не надо с этим делать, значит ли это, что я такая же скотина, как ты?

— И почему мне так хочется сказать «да»? — усмехнулась Элька.

— Я знаю почему, — выпрямился я. — Думаешь, мне всегда было плевать на тебя? Думаешь, меня интересуют только свои собственные проблемы, а ты та, что помогает их решать? Та, что выслушает, подотрёт мои сопельки и слёзки а, если надо, даже под пулю ради меня шагнёт? Я слышал тебя, Эль. Слышал все до единого слова, что ты сказала. Да, я эгоист и самовлюблённый мудак, не спорю. И да, я не знаю слов, которыми можно поблагодарить за мою грёбанную жизнь, которой я обязан тебе. Но спасибо, Эль! Хоть для меня это звучит странно, это всё равно что говорить своей руке: спасибо, что ты у меня есть и держишь письку над унитазом, поэтому я не писаю куда попало. Спасибо! Но, пожалуйста, не мучай меня сейчас, я и так запутался похлеще Бринна и не понимаю, что чувствую.

— Я могла бы поспорить: ты не писаешь куда попало не благодаря мне. Просто ты чёртов снайпер. Но да, ты самовлюблённый мудак, Емельянов. Хорошо, что я тебя разлюбила, — толкнула она меня грудь и укоризненно покачала головой, когда я болезненно скорчился.  Блядь, мои рёбра! — И отхлестать бы тебя ссаными тряпками за то, что ты обрадовался. Потому что ты должен чувствовать боль и отчаяние. А не радоваться, что эта чёртова девчонка, что тут уже успела натворить дел и ещё натворит, Катина дочь, но не твоя. Не твоя.

— Но ты злишься?

— Да, я злюсь, что разговор опять зашёл о тебе, когда первый раз в жизни ты нужен мне как друг. Как человек, который лучше всех меня знает.

— У-у-у, — покачал я головой, — ты слишком меня идеализируешь. Ничего я о тебе не знаю, Эль. Но я твой лучший друг, хочу я этого или нет. Валяй! — сел я рядом с ней на стол и протянул руку. — Так что там у тебя на душе, май дарлинг френд?

— Всё плохо, — выдохнула она, опустив свою руку в мою с хлопком. — Я люблю мальчишку, который на пятнадцать лет меня младше. Я не знаю, как это произошло, не знаю почему. Да, я просто вцепилась в него, потому что он твой брат, просто соблазнила, просто впечатлила.

— В постели впечатлила? М-н-н, — многозначительно кивнул я. Она толкнула меня плечом и забрала руку. Я поднял свои: сдаюсь, сдаюсь. — Так что там дальше?

— Я не могу быть бесстрастной, будь я хоть трижды чёртовой пророчицей. И я такая дрянь!

Она задрала лицо к потолку, губы затряслись.

— О, нет! Ты плачешь, моя Железная Ведьма?

— Да, — кивнула она. — Я соврала Бринну, что он будет моим мужем. Соврала, понимаешь? А он всё равно купил кольцо. Я сбежала из больницы, потому что он решил, что сделает мне предложение, когда тебя выпустят, а я знала, что это случится.

— Какого же чёрта ты тогда вообще здесь сидишь и рассказываешь всё это мне? Может, пойти и сказать Бринну правду?

— Потому что мне страшно, — она вытерла слёзы. — Страшно думать, что я не заслужила счастья. Что одиночество — мой крест. Особенно сейчас, когда я… — она всхлипнула и уткнулась в моё плечо. — Я всегда знала, что не могу иметь детей. А теперь, после ранения и операции, мне сказали, что благодаря пуле они что-то там иссекли, спайки, старую рубцовую ткань и я… могу. И хуже всего, что теперь я хочу. Детей. А ещё мне страшно, что он скажет: да пошла ты! И будет прав.

— Ты сейчас точно про Антона? Эль, он же как щенок, в лучшем смысле этого слова. У него что на душе — то и на лице. А он ходит как в воду опущенный и смотрит мимо тебя. Его задело твоё бегство, твоё пренебрежение, твоё равнодушие, — я вытер слёзы с её лица большими пальцами. — Не уверен, что тебе нужны советы от человека, который любви всей своей жизни сказал: забудь меня. Но, может, поговорите, а? По-моему, вам обоим плохо, потому что вы не вместе. Он запутался. У тебя кризис и переосмысление ценностей. У тебя же кризис, я правильно понял?

— Увы, — развела она руками. — Можно сказать, крушение столпов. Кроме того, что я поняла, что люблю не тебя, теперь я точно знаю, что не все пророчества сбываются. Потому что их рушит воля людей, что не сдаются под давлением обстоятельств. Мастерство хирургов. Благородные порывы, вроде тех, когда отдают почти чужому человеку свою печень. И пророчества лопаются как мыльные пузыри, уступая силе любви, веры, надежды. Я сказала Женьке не ходить к тебе. И знаешь, что она сделала? Плевать она хотела на меня и мои предупреждения. Она всё равно пошла. И всё изменилось. Всё!

— Не ты ли сказала, что она моё Солнце?

— Вот поэтому я и знаю, что это — Она. Твоя. Та самая. Всё, что я видела в твоём будущем с семнадцати лет с её появлением стало другим. Она была права: мои пророчества никому не всрались.  Я — зло в чистом виде.

— Она слишком молода, поэтому так категорична, — обнял я Эльку, утешая. — Но люди прекрасны тем, что меняются, независимо ни от каких предсказаний. Они признают одни свои ошибки и тут же совершают новые. Лечат шишки, полученные от одних грабель и тут же наступают на следующие. Жизнь, Эля, чудесна именно потому, что не даёт нам скучать.

— Она тебя бросила и ушла, — злопамятно напомнила она.

— И ты не представляешь, как я этому рад, — улыбнулся я. — Ведь она дала мне шанс завоевать её снова.

— А если она тебя не простит?

— Глупенькая ты моя великая пророчица, — приподнял я её лицо, отодвинул волосы, посмотрел по очереди в оба глаза. Она стала такой красавицей с этим новым шрамом. — Ты уверена, что тебе тридцать пять? Я бы не дал тебе больше двенадцати. Ты словно вчера родилась. Ты же ничего не знаешь о настоящей жизни. Она вытащила меня из тюрьмы, хотя я сказал ей оставить меня и забыть. Это любовь, детка, — щёлкнул я её по носу. — Она обиделась, но приехала убедиться, что со мной всё в порядке. Швырнула мне в лицо чужое свидетельство о браке, но не сняла с пальца моё обручальное кольцо. И она отвесила мне такую пощёчину, что я третий день хожу со стояком — столько страсти она в неё вложила. Ты не права, Элька: я жив не пока она меня не предаст. Я жив пока люблю. И даже если она меня предаст, я её прощу. Особенно если она предаст меня искренне и от всей души. Например, э-э-э, с Бринном.

Я прикрыл один глаз, ожидая что за Бринна Целестина меня треснет, но она только улыбнулась:

— У меня нет права его ревновать.

— А ты попробуй! Это чудесно. И так заводит, особенно если думать, что он, конечно, хорош, но я всё равно лучше. Потому что я знаю: нет ничего, что я не смогу ей простить, Эль. Даже если она вернётся, а потом уйдёт, я буду в этом виноват, не она, и я верну её снова.

— А если разлюбит? — прищурилась она.

— Да, брось! — выразительно почесал я гладко выбритый подбородок. — Разве такого красавчика, как я, можно разлюбить? Что бы ты там ни говорила. Разве только поменять на более свежую версию меня.

Она рассмеялась. Смех её мне нравился куда больше, чем слёзы.

— Езжай домой, моя великая пророчица, — толкнул я её плечом. — Хватит бичевать. Тебе надо набираться сил. Они тебе понадобятся, потому что ты достойна всего, о чём мечтаешь. Всё в твоих руках. А я… просто дам тебе водителя, что тебя отвезёт. И пришлю Антонину Юрьевну — она знает, как о тебе позаботиться.

— Ты такой приземлённый, Емельянов! Но… спасибо, — кивнула она, соглашаясь. Она и правда едва стояла на ногах.

— Он вернётся, Эль, твой Бринн, — проводил я её глазами, уже вызвав водителя. — Разберётся в себе и вернётся. Раз купил кольцо, значит, хотел. Я знаю о чём говорю. Мы же с ним одной крови. Одной чёртовой упрямой породы. Мы не меняем своих решений. Пусть долго принимаем, но остаёмся им верны до конца.

— Поедешь за ней?

— Разве я когда-нибудь делюсь своими планами? — усмехнулся я.

— Ох и трудно тебе будет, — покачала она головой, уже уходя.

— Это какое-то неправильное пророчество. А когда мне было легко, Эль?

— Ладно, тогда правильное, — она взялась за ручку двери. — Не ходи вокруг да около со своим стояком. Он ей сейчас нужен куда больше, чем твои извинения. В общем, ты знаешь, что нужно делать, — улыбнулась она, уходя.

О, да! Что и как делать я точно знаю. Но об этом я пока могу только мечтать.

Я вытащил из кармана зазвонивший телефон:

— Готова?.. Та квартира, что я просил?.. Да, конечно, я вселяюсь.