Глава 35. Евгения

— Это что? — прислушался Бринн.

— Это там, — показала я на стену, из-за которой слышались голоса рабочих, звук сдвигаемой мебели, стук. — Меня предупредили, что будут переставлять мебель для нового жильца. Возможно, будет шум.

Я лежала на кровати, обложившись учебниками. Бринн сидел за столом, доедая гамбургеры, что купил на двоих.

— А старый жилец куда делся? — он вытер пальцы, встал и приложил ухо к стене.

— Понятия не имею. Я его ни разу не видела. Только его трусы.

— Трусы?! — вернулся Бринн за стол.

— Ага. У нас общий балкон. И он сушил на нём бельё. Сука, я никогда не сдам эту чёртову латынь, — я захлопнула книгу  и включила телевизор.

Там опять показывали интервью красноволосой. Я поторопилась нажать «выкл» и упала на подушку.

— Да сколько можно? — возмутился Бринн. — Что других новостей нет? Пятый день одно и то же.

— Четвёртый, — поправила я, глядя в потолок. — Сегодня четверг.

И знала точно, что четвёртый. Моцарт дал мне три дня. Три дня на то, чтобы остыть, успокоиться, освоиться на новом месте и, чёрт его знает, на что ещё, а на четвёртый… поселился у меня за стенкой.

Откуда я знала, что это он?

Сегодня утром он собственной персоной вышел из соседнего номера одновременно со мной. В костюме с иголочки, рубашке, о воротничок которой можно порезаться, с пальто в руках. Снова выбритый до синевы. Строгий. Похудевший. Невозмутимый.

Придержал дверь на лестницу: можно было, конечно, поехать вниз на лифте, но третий этаж! И он точно знал, что я пойду пешком.

Потом в кафе на первом этаже, где с утра я каждый день выпивала чашку кофе без кофеина, мне подали полноценный завтрак, уже приготовленный и оплаченный, конечно. Моцарт сидел за соседним столиком с одинокой чашкой кофе и непогрешимо равнодушно листал в телефоне новости.

Помог надеть мне шубу, когда я встала, словно оказывал эту услугу между делом любой оказавшейся в его поле зрения женщине. Вышел на улицу вслед за мной.

Всю поездку в метро стоял у меня за спиной.

Всё так же молча проводил меня до университета.

И только когда я сдала в гардероб вещи и побежала вверх по лестнице, проводил меня взглядом и ушёл.

Перевернувшись на живот, я уткнулась лицом в подушку и улыбнулась.

Три дня я старалась о нём не думать. Тяжесть, словно у меня на душе лежал огромный валун, который я днём и ночью таскала с собой, забирала все силы. Я с трудом вставала, с трудом шла, с усилием впихивала в себя кофе и поминутно вздыхала, словно мне не хватало воздуха, чтобы полноценно дышать, и я добирала его глубокими вздохами.

Но сегодня с утра, когда я замерла у своей двери, увидев, как Моцарт запирает соседнюю квартиру, он словно свалился с души, этот камень. Я расправила плечи, вздёрнула подбородок. Моцарт сделал вид, что первый раз в жизни меня видит, просто открыл мне дверь и… всё изменилось.

И солнце на улице с утра светило ярче. И в метро вдруг стало не так душно и тесно. И лекции пролетели, а не тянулись. А йогурт с мюслями и свежей голубикой, что он заказал мне на завтрак, так уютно лежал в желудке, что меня почти не тошнило.

Я даже расстроилась, когда после занятий меня как обычно встретил Бринн.

Вняв моей просьбе, он опять говорил о чём угодно только не о Моцарте, но мне больше всего на свете снова хотелось говорить о нём. О нём об одном.

Ну не мусолить же снова ревность и необоснованные обиды Дианы. Я не боялась, что она наябедничает Моцарту — пусть ревнует: он меня отпустил, он вообще женат не на мне, так какие претензии у него могут быть к тому, с кем я встречаюсь, — я боялась, что Бринн будет напрягаться, его начнёт тяготить наша дружба и этот дамоклов меч чужого осуждения, сплетен и подозрений повиснет над ней, грозя лишить меня единственного друга.

К счастью, если его это и тяготило, то он не подавал вида.

Даже не так: его тяготило не это.

Не просто так он был мрачен и зол на Элю, а Диана ревновала тоже не зря — вот что вдруг пришло мне на ум.

 Я подпёрла рукой голову, оторвавшись от подушки и посмотрела на Антона внимательно. Он выкинул мусор и теперь стоял, опёршись спиной о кухонный стол с мойкой, чайником и плитой, которыми я пока не пользовалась, и снова крутил на пальце кольцо. Пару дней не видела эту печатку, но сегодня он опять её надел.

«Мальчик мой, я не трахнул ли ты в порыве злости на Элю Диану?» — прищурилась я, глядя, как он играет кольцом и желваками.

Не отсюда ли её шок, когда она увидела нас вместе?

Не оттуда ли его раздражение и слова: что она слишком много придумывает?

Или всему виной мои гормоны? И это я себе придумываю секс всех со всеми, потому что сама хочу секса. Невыносимо. Вот уж никогда бы не подумала, что, потерпев крах в личной жизни, стану настолько одержима, что по моим снам можно будет снимать порносериал. Но жизнь вносила свои коррективы: оказалось, максимально реалистичные и полные самых грязных фантазий сны при беременности, в комплексе с оргазмами, — едва ли не популярнее токсикоза.

 — Потом у нас ещё древнегреческий, — с трудом вспомнила я о чём мы говорили с Бринном до этого. — А я, похоже, совершенно не склонна к языкам.

— Согласно последних исследований мозга, — он подкинул кольцо и поймал, — нет людей склонных или не склонных к языкам. Способность к обучению напрямую зависит от заинтересованности. Например, предмет, который ведёт преподаватель, который нравится, запоминается лучше. Так что самый надёжный способ выучить язык — влюбиться в препода.

— Эх, если бы латынь у нас вёл молодой мускулистый мужик, а не интеллигентная женщина в очках, за шестьдесят, у меня были бы шансы, — улыбнулась я (очередная серия кино с бритоголовым мускулистым ректором в строгих очках — интересно, а у Моцарта есть очки? — похоже, обеспечена) и протянула руку. — Не первый раз вижу у тебя это кольцо. Оно чьё?

— Отец дал. В Лондоне, — протянул мне Бринн печатку.

Из мрачного нуара настроения последних дней Бринн тоже почти вернулся в своё обычное ровное и благодушное. Но в тот момент, когда отдал мне кольцо, тяжело и мучительно вздохнул.

Я оценила этот вздох, как вздох человека, который что-то недоговаривает. Вынужден молчать, и это его гнетёт.

— Отец? Ваш отец его носил? — оживилась я, опустив ноги с кровати на пол.

После вялого безразличия, безысходности и апатии последних дней, не смотря на чёртовы изматывающие сны, мне было так больно, что я даже думать не могла ни о чём, что было связано с Моцартом. Но сейчас ко мне вернулся живой интерес к тому, что мы оставили, не закончив.

Конечно, совсем не перстень был тому виной.

— Понятия не имею, — с подозрением прищурился Бринн, глядя как я воодушевилась. — Вроде это даже чей-то герб, но я пока не разобрался чей.

«Мне нужна его личная вещь, чтобы сказать больше. То, что он держал в руках или носил», — тут же вспыхнули у меня в мозгу слова Кирки.

Я покрутила в руках тяжёлый мужской перстень-печатку в форме рыцарского щита с выпуклым схематичным изображением трёх ёлок, словно с детского рисунка, и трёх, наоборот, вдавленных внутрь, шариков под ними.

— Можно оно побудет у меня? — зажала я кольцо в кулаке.

 Бринн удивился, но согласился.

— Ты сегодня какая-то странная, — покачал он головой, когда я встала с кровати.

— Не такая как всегда?

— Не такая как последние дни.

Я улыбнулась, поднимая с пола бутылку с водой.

— Наверное, дело в новом жильце.

— И ты улыбаешься? — приподнял он бровь с ещё большим подозрением. — Только не говори, что твой новый сосед… — он показал на стену.

— Это ничего не меняет, — уверенно покачала я головой. Открутила крышку с бутылки. Пододвинула чайник. — Но да, мой новый сосед Моцарт.

— А ты знаешь, что свидетельство о браке настоящее? — нахмурился Бринн, явно не разделяя мою радость, хоть и неконтролируемую. Клянусь, я бы хотела её скрыть, но не могла.

— Да, мне звонил адвокат. Они разбираются, как такое могло произойти. Брак зарегистрирован в Генеральном консульстве России в Стамбуле семь лет назад.

— А Моцарт как раз летал с красноволосой в Турцию, — подпрыгнул Бринн, словно его ужалили.

— Ты злишься, что я его простила? — проводила я его глазами к окну.

В моей новой маленькой квартирке до всего было рукой подать.

Шаг от двуспальной кровати, стоящей изголовьем к стене, до маленького стола с двумя стульями. За ним кухонный уголок, небольшой диванчик.  В другую сторону — два шага до балконной двери.

У неё, откинув занавеску, и встал Антон. То ли рассматривал большой утеплённый балкон, скорее похожий на небольшую веранду с плетёными креслами, то ли сад во внутреннем дворике с молодыми безлистными деревцами, скамейками и клумбами. За ним была детская площадка, за ней — спортивный уголок на свежем воздухе. А потом, сколько видел глаз с небольшой высоты в три этажа — парк. От снега, что неожиданно выпал в понедельник, в тот день, когда Моцарт вышел из тюрьмы, не осталось и следа.

— Он женат. Не на тебе, — резко развернулся Бринн.

— Это или подстава, или дурацкое недоразумение, ну или у Моцарта жёсткая амнезия, причём уже давно, — хмыкнула я. — Мне глубоко плевать на эту красноволосую суку, какие бы небылицы она ни рассказывала. Мне достаточно было увидеть его растерянность и шок у СИЗО, когда она вручила ему ребёнка, чтобы понять: его подставили. И весь этот балаган по телеку просто хорошо спланированная пиар-акция.

— Наши говорят тоже самое: все тут же забыли про побег и беспорядки в СИЗО и стали перемывать ему кости. Если бы не свидетельство о браке.

 — И я этим, я уверена, он разберётся, — пожала я плечами. — А о прощении.  Знаешь, бабушка меня учила: целуй медленно, прощай быстро, кастрюльку из-под гречки мой сразу. Так вот, эту грязную кастрюльку я вымыла сразу.  И да, я его простила, Антон. Простила ему даже слова, что он сказал мне в тюрьме. Именно ты меня убедил, что он хотел поступить как будет лучше для меня. Но живёт он здесь или нет, ничего не меняет.

— Почему? — тяжело вздохнул Бринн.

— Потому что простить можно всё. Нельзя после этого остаться прежней. Но это касается только меня и Моцарта. Не пойму за что на него злишься ты?

Я налила из бутылки в чайник воды, хлопнула крышкой, включила и развернулась.

— Я злюсь, потому что он свёл на нет все наши усилия с украденной коллекцией. Просто взял и отдал Шувалову правильные номера.

— Он выкупил на них папку, которая бы его утопила. Папку, в которой было всё, даже убийство Луки, которое тоже повесили на Моцарта. Не думаю, что у него был большой выбор.

— Да, я в курсе, — засунул руки в карманы Бринн. — С этой папкой ему бы дали лет двадцать строго режима. А без неё была большая вероятность, что срок дадут условно или небольшой, по крайней мере именно на это рассчитывал адвокат. К тому же парни нашли подход к судье, что должен был вести дело.

— Ну вот видишь, — пожала я плечами, — он выкарабкался бы и без нас. Может, не так красиво и быстро, но вышел бы всё равно, — вздохнула. —  Хоть мне он и прислал бумаги на развод.

— Не вижу смысла теперь их подписывать, — язвительно хмыкнул Бринн. — Ведь оказалось, вы даже не женаты.

К нему явно вернулось его дурное настроение.

— Такое чувство, что он был женат на тебе, — покачала я головой, перекрикивая шумно закипающий чайник. — Ты-то чего психуешь?

— Я психую не из-за него. Из-за несправедливости. Что теперь Шувалов получит картины, поправит своё финансовое положение и выйдет сухим из воды.

— Неправда, он не получит диафильмы. «Ну, погоди!» ему не видать, как своих ушей, — улыбнулась я.

Бринн улыбнулся в ответ. А я достала чашки и два пакетика чая. Заварила. Поставила на стол, приглашая Антона присесть.

— Я думаю всё же съездить к бабушке. И это не касается Моцарта. Это касается бабулиной квартиры. Хочу понять какого чёрта Шувалов её купил.

— А я пересмотрел бы плёнки. Мне кажется, и в них мы что-нибудь найдём.

— Но твоё плохое настроение это не объясняет. Колись, Бринн, что случилось? Ты трахнул Диану?

Он поперхнулся — слишком резким вышел переход от одной темы к другой. Поставил локти на стол, закрыл лицо руками и покачал головой, словно и сам не веря, что это сделал.

Вот чёрт! Я прикусила губу. Это засада.

— Почти. То есть нет, — Бринн опустил руки и резко выдохнул. — До этого мы не дошли. Хотя я был очень близок, но мы ограничились поцелуями и немного…

— Потискались? До обнажёнки?

Он посмотрел на меня укоризненно.

— Ей семнадцать. И я не забыл.

— Но дело же не в ней, — предположила я, хотя он и не ответил. Да хер с ним, до чего бы они ни дошли, не так уж это было и важно.

Бринн покачал головой, соглашаясь.

— Для меня это ничего не значило, вот в чём дело. С Дианой. Ровным счётом ничего. А она… мне жаль, что всё остальное она додумала. Мне жаль, что я дал ей повод думать, что она для меня что-то значит. Но я и в себе-то с трудом разобрался. И был не в том состоянии, чтобы в тот момент думать о ком-то ещё.

— Был зол, обижен и твоё уязвлённое самолюбие требовало сатисфакции, — кивнула я. — Только не подумай, что я осуждаю. Я сама как-то обиделась на Моцарта и целовалась с Иваном, и тоже дала ему повод. А ты мой друг. Мой лучший друг, — сжала я его руку. — Так что я в любом случае буду на твоей стороне. Хочешь, я с ней поговорю? С любой из них. С обеими? С Элей? С Дианой? Кого порвать? Я могу.

Он засмеялся.

— Я знаю, что ты можешь. Но порви лучше Моцарта. Он же с ума сходит без тебя.

— О, это обязательно, — улыбнулась я. — Но что-то мне подсказывает, что у тебя не всё, — оценила я его нервное постукивание пальцами по столу.

— Не всё. Ещё я поссорился с мамой, — развёл он руками.

— Из-за чего?! — вытаращила я глаза.

— Из-за всего, — покрутил кружку Бринн. — Из-за отца. Из-за Эли. Матушка приехала и устроила мне такую головомойку, словно я маленький мальчик.

Над тем, что он рассказал про маму, я раздумывала вечером в бассейне.

Погревшись в тёплом хамаме (в апарт-отеле так называли небольшую сухую парную с покрытыми мозаикой тёплыми полами и лавками), я нырнула в прохладную воду. Проплыла дважды от бортика до бортика. А потом подставила плечи под массажный фонтанчик и закрыла глаза, слушая громкое бульканье воды.

«Ей очень не понравилось, что я летал в Лондон, виделся с отцом и ничего ей не сказал об этом раньше. А на заявление, что мне нравится женщина на пятнадцать лет меня старше она побежала пить корвалол», — стояли в ушах слова Бринна.

— А тебе Эля нравится? — тут же спросила я.

— Всё намного хуже, Жень, — покачал он головой. — Я её люблю.

Он не сказал «кажется», он сказал «люблю» и посмотрел на меня так, что сомнений у меня не осталось: разобраться ему и правда было трудно. Он запутался, наделал глупостей, но главное, сколько бы от себя ни бегал, понял, что именно важно для него.

«Да, да, я понимаю, что она старше, она странная, может даже сумасшедшая. Что у неё дар, шрам, Моцарт. Но я не хочу без неё. Могу, умею, справлюсь, но не хочу».

Не хочу — вот что было самым главным. То, что определяет нашу жизнь: хочу или не хочу. Не «могу», не «надо», не «быть или не быть», а «чего я на самом деле хочу».

«Хочу или не хочу…» — повторила я, когда меня окатило волной, словно рядом вынырнул кит.

Я вздрогнула. Испугалась. Но узнала это крупное млекопитающее за долю секунды.

— Сергей! — в сердцах брызнула в него водой.

— Никогда не устану это слышать, — улыбнулся он, стряхивая капли с лица, — как ты произносишь моё имя.

Вода скрывала его по грудь, бликуя в вечернем освещении и рассыпаясь пузырьками от струи фонтанчика. Но того, что я видела, когда он шагнул ближе, было слишком много, чтобы сердце бешено не заколотилось в груди. И моё чёртово тело немедленно затребовало силы его рук, тепла его кожи, слизать воду с его губ.

Я гордо задрала подбородок.

Но плевать он хотел на мой гордый вид, на мой гневный взгляд, на сердито упёртые в бока кулаки.

 — Прости, это сильнее меня, — протянул он руку.

И подтянул меня к себе.

Плевать он хотел и на мои отчаянно упёршиеся в его грудь ладони.

На то, что в большом бассейне мы не одни: меланхолично тыкал в телефон, сидя на небольшой лестнице, дежурный спасатель; пришли другие жильцы, два парня и две девушки, что-то шумно обсуждая, скинули халаты и пошли к хамаму.

Он выдохнул в мои губы, горячо и нежно, а потом накрыл их своими.

Мой затылок упирался в его ладонь — я пыталась сопротивляться, но недолго.

По телу электрическим зарядом пробежала дрожь — он не мог не заметить — и я сдалась. Сдалась, но не ответила.

Он отстранился и засмеялся.

— Тебе смешно? — зло зашипела я.

— Да, малыш. Ты бы знала, как это заводит.

— Откуда же мне знать. Ведь ты был у меня один, — усмехнулась я.

— И хотел бы остаться один. Дай мне ещё один шанс.

— Дать тебе ещё один шанс? — смотрела я на него снизу-вверх.

Господи, какой он худой! Сейчас, когда он снова побрился и стоял так близко, его впавшие щёки и обострившиеся скулы меня пугали. Как же ему было несладко этот месяц.

Но эту самоуверенную ухмылку срочно надо было стереть с его наглой бритой рожи, какой бы худой она ни была. Каким бы жадным, почти безумным взглядом он на меня ни смотрел.

 — Легко, — усмехнулась я. — Даю тебе шанс стать хорошим отцом.

Я вывернулась и, преодолевая сопротивление воды, пошла к ступенькам.

 — Что? — прозвучало мне в след.

Поднявшись на нижний уровень пологой кафельной лестницы полукругом, где воды было чуть выше колена, я остановилась. Развернулась.

— Я сказала: мне плевать сколько у тебя жён, и какая по счёту я в этом ряду, но у нашего ребёнка будет отец. Я даю тебе шанс.

Он стоял, открыв рот и ошарашенно округлив глаза.

Вот то-то же! А то «ха-ха, малыш». Усмехнулась я.

Ему понадобилось доля секунды, чтобы оказаться рядом со мной на ступеньках.

— Ты ждёшь ребёнка? Душа моя? — сжал он мои плечи, даже легонько тряхнул.

— И ты бы знал об этом раньше, если бы так не торопился меня прогнать, — сбросила я его руки.

— О, мой бог! — он рухнул на те самые ступеньки в воде, по которым я только что поднялась, словно ноги перестали его держать.

— Мужчина, вам плохо? — соскочил со своего помоста спасатель и побежал к Моцарту, когда тот вытянулся на чёртовых ступеньках, глядя в потолок. — Мужчина!

— Мне хорошо! — засмеялся Моцарт. — Я скоро стану отцом! Отцом! — крикнул он.

Стукнулся затылком о ступеньку. Подскочил. И бросился за мной.

Я едва успела надеть халат. И повесить на шею полотенце.

Подхватил на руки. Закружил. И так стиснул, прижимая к себе, что у меня чуть не захрустели кости. Тут же одумался, отпустил. Взял моё лицо в ладони.

Взгляд у него был совершенно безумный:

— Повтори.

Я убрала его руки.

— Я беременна, Емельянов. И можешь не сомневаться: это твой ребёнок.

Блаженная улыбка появилась на его лице. Блаженная, счастливая, глупая.

В глазах заблестели слёзы.

— Я и не сомневаюсь. Ты можешь думать обо мне что угодно, малыш, — поправил он полотенце на моей шее. — Но я всё равно тебя люблю. Навсегда.

Он закрыл глаза.

Из-под закрытых век выкатилась одинокая слезинка.

Дурак ты, Моцарт!

— Можно подумать я тебя «нет», — стёрла я её пальцем. — Но это ничего не меняет.

И пошла к выходу.

Кому я врала?

Конечно, это всё изменило.

Изменило тут же.

Я едва успела принять душ и высушить волосы, когда служба доставки привезла цветы и мягкие игрушки. А потом слегка подрагивающий от волнения при полном параде явился сам Моцарт.

— Я заказал ужин, — подпёр он плечом косяк и нервно сглотнул, — если хочешь, спустимся в ресторан, если нет — принесут сюда.

— А если я не хочу есть? — остановилась я перед ним. — Этот вариант не рассматривается?

— У-у, — отрицательно покачал он головой. И приподнял одну бровь. — Но мы можем перебраться ко мне. Тут недалеко. Ты в этой, не знаю, как называется, — показал он рукой на мою длинную футболку с капюшоном, — охренительно сексуально выглядишь.

— Правда? — усмехнулась я. — Я в ней сплю.

— М-н-н, — простонал он. — Не произноси при мне слова «сплю», «кровать», «хочу», «на мне нет белья» или это закончится плохо.

Я демонстративно оттянула на груди футболку, заглядывая внутрь. Нет, белья на мне не было. Но он же знал. Да и я не надела его специально. И вдруг поняла, что мне чертовски нравится его мучить. Впрочем, это он тоже знал. Знал, что заслужил. Знал, что вытерпит что угодно. И, конечно, просто позволит мне. А я безбожно этим воспользуюсь.

— То есть, если я пойду в ресторан так, ты не будешь против?

— Если так тебе удобно — конечно, нет.

Он поднял с пола большого белого медведя, посадил его на диванчик и присел рядом.

— Ждёшь, что я буду переодеваться при тебе? — смерила я его взглядом.

Он замер, доставая из кармана телефон, всем своим видом давая понять, что это не пришло ему в голову, но сейчас идея ему нравилась.

— Конечно, — убедительно кивнул он и достал телефон. — А ещё твоего решения. Мы спустимся или останемся здесь?

Напряжённо выпрямился, отклоняясь к стенке, потому что я встала между его ног и упёрлась коленками в диван, глядя на него сверху-вниз. Потянула за галстук.

Моцарт поднял палец, словно говоря мне: одну секунду!

— Дверь открыта, — назвал он номер своей квартиры, — сервируйте ужин там.

А потом уронил телефон, подхватил меня на руки и в одно движение положил спиной на кровать.

Скорость, с которой он срывал с себя одежду, получив моё молчаливое согласие, позавидовали бы спринтеры.

Разлетелись пуговицы рубашки. Упали на пол брюки. Я выскользнула из футболки, как бы она ни называлась, сорванной через голову.

— Скажи «нет» пока я ещё могу остановиться, — прошептал он, горячо выдохнув в шею.

— Да, — подняла я руки над головой и выгнулась, уступая.

Уступая ему и ещё двум товарищам по имени «прогестерон» и «эстроген».

Может быть, их имена звучат скучно и совсем не так сексуально, как их отголоски в моём теле, но тебе чертовски повезло, Моцарт, что против вас твоих мне не устоять.

— Будет быстро и жёстко, — прикусил он мочку уха, проложив дорожку жадных горячих поцелуев по моему телу. — Дольше я просто не смогу. Я адски соскучился.

— Мне чертовски нравится твой план, — обхватила я его ногами.

И одним прицельным снайперским ударом, и в несколько глубоких толчков была отправлена в нокаут немедленно. Вскрикнула, содрогнулась всем телом и улетела куда-то далеко-далеко, откуда не хотелось возвращаться, подчиняясь его рукам, его глазам, его словам…

— Детка, какая ты… Как я… — он мучительно выдохнул. — Спасибо!

Осторожно опустился рядом, и тяжело дыша, завалился на спину.

Я перекатилась на бок, чтобы на него посмотреть. Сердце сжалось: на животе алела свежая рана, даже две, словно его проткнули насквозь. Это плюс к старой ране от пули и шраму от операции. Я с трудом сдержалась, чтобы не прикоснуться к ними пальцами.

Мой воин, рыцарь, викинг. Самурай.

Мой повелитель прогестеронов и эстрогенов!

— Не расслабляйся, Моцарт! — улыбнулась я. — Это был только первый раунд.

— Но за первый я заслужил хотя бы поцелуй? — поймал он меня и подтянул к себе.

— Конечно, а ещё ужин, — сочно чмокнула я его в щёку. — И спасибо за цветы!

— Всегда пожалуйста, леди Моцарт, — положил он руку на мой ещё такой плоский живот. Горячую, тяжёлую, тёплую.

Руку отца. Руку мужчины, которого я любила, люблю и, боюсь, никогда не смогу разлюбить… и никогда не устану мучить.

— Леди Моцарт? — я оперлась локтями и теперь смотрела на сетку голубоватых вен на его сильной большой руке, что нежно гладила мою кожу. — Забудь. Это теперь просто секс. И отношения двух взрослых людей, которые нас ни к чему не обязывают.